ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Галина Ивановна, перед тем как причесать Сережины волосы, смочила их водой. Вихры улеглись. Захар Трофимович запротестовал и взъерошил Сережины волосы.

Дети Ивана Соколова - pic_14.png

Фотограф усадил Сережу перед большим фотоаппаратом.

Фотограф усадил Сережу перед большим фотоаппаратом.

Сережа впился глазами в одну точку. Он сжал губы. Глаза его блестели. Он весь был устремлен куда-то вдаль…

В комнате вспыхнул ослепительно яркий свет.

Сережа так растерялся, что не сразу поднялся со стула.

Через неделю большой портрет Сережи, наклеенный на толстый картон, был помещен в самом центре витрины. А еще через несколько дней все мы увидели портрет Сережи в красивой светло-коричневой деревянной раме. Как оказалось, это постарался старый бондарь Василий Кузьмич.

Капитолина Ивановна обещала вывесить еще две фотографии Сережи в других городах.

Как-то Сергей первым проснулся и толкнул меня в бок:

— Может быть, сейчас кто-нибудь на меня смотрит. А вдруг узнает?

…Ранняя весна пришла к берегам Невелички. Солнце с каждым днем грело теплей и ярче, сгоняя к реке бурные, мутные потоки. «Снежный человек» оттаял. Андрей замаскировал его соломой и прошлогодней травой. Пусть отдохнет без головы до будущего снега.

…В один из первых майских дней к нам в корпус вошел широкоплечий человек в форме летчика.

Сразу было видно, что он побывал в боях. Не могло быть, чтобы у него от рождения так двоился подбородок. Несомненно, это шрам.

Вслед за летчиком, который, как мне показалось, очень спешил, вошли Капитолина Ивановна и Светлана Викторовна.

Летчик посмотрел на нас всех, а потом остановил свой взгляд на Сереже. Тот сразу насторожился.

Капитолина Ивановна сказала:

— Сережа, это твой папа!

— Папа! — пронзительно закричал Сережа, за трясся всем телом и бросился к летчику.

Должно быть, этот крик был слышен и в других корпусах нашего детдома.

Летчик стоял посередине комнаты, широко расставив ноги, но вдруг закачался. Светлана Викторовна быстро подставила ему стул.

— Сын! — прошептал он.

Сережа забрался к нему на колени. Он гладил его по волосам, по лицу; прижимался то к его щекам, то к груди, на которой было много орденов. Он словно не доверял сам себе. А потом положил свою руку летчику на плечо, откинулся, пристально посмотрел ему прямо в глаза.

Сережа вдруг спрыгнул с колен летчика, и снова его страшный крик заставил нас всех вздрогнуть.

Сережа подбежал к своей койке и еще раз посмотрел на летчика, покачал головой и прошептал:

— Нет, это не он. Мой папа был совсем другим.

И тогда в тишине раздался взволнованный голос Капитолины Ивановны:

— Каким же был твой папа?

— У моего папы на фуражке был краб. Мой папа не испытывал самолеты, он строил корабли. Мы жили в Ленинграде. Мама отвезла меня в Сталинград.

Сережа заговорил очень быстро, не в силах справиться со всем, что нахлынуло на него.

Вначале мне даже показалось, что он бредит. Он откинул назад свою голову и говорил, говорил без конца, крепко ухватившись руками за спинку кровати.

Все мы ловили каждое его слово. Мы уже забыли о летчике, как вдруг увидели, что он прикрыл свое лицо руками.

Капитолина Ивановна дала знак, чтобы все вышли из спальни.

Все это было очень непонятной даже досадно: о каком вдруг отце вспомнил Сережа, когда отец разыскал его и сидит с ним рядом! Сам не знает, что говорит.

Но я ведь еще не знал тогда, что этот человек в первые дни войны потерял свою семью. Он жил надеждой напасть на след своего единственного сына. А когда исчезла надежда, решил усыновить мальчика.

Капитолина Ивановна рассказала летчику, что у нас в детдоме живет мальчик, который забыл все, что с ним было раньше, и именно его летчик решил назвать своим сыном.

Но случилось то, что трудно было даже предугадать: радость потрясла Сережу, и он вспомнил все, что забыл.

Глава тридцатая

ДОБРЫЕ ДНИ

Мы едем, едем, едем!

Няня Дуся нам машет рукой. Она сказала: «Отдохну без вас, галчат, кофту к зиме свяжу».

А я ей не поверил. До зимы далеко, мы уезжаем, а Евдокия Петровна остается. Мне жаль няню.

Наш городок не такой уж тихий. Спозаранку стучат плотники — они рубят пристройку к дому.

А вот и навес. Под ним бочки и ушаты. Сыплются удары молотков. Это барабанят бондари. Они выбегают из мастерской. Кто машет нам клепкой, кто железным обручем. А у одного в руках целое днище.

Машина чуть замедлила ход.

Показался и Василий Кузьмич. Над седой головой он поднял свой картуз с блестящим козырьком:

— Счастливо-о!

Машина набирает скорость.

Не успели мы опомниться, как оказались на станции.

Оля испугалась, когда загудел, зафырчал и зашипел паровоз; а я бы верхом вскочил на него и понесся вскачь.

Мы заполнили весь вагон. Счастливчики заняли места у окон. Слава и Сережа сейчас же забрались на третью полку. Все мы не отрываясь смотрели в окна, где нам навстречу неслись телеграфные столбы, сторожевые будки и зеленые флажки стрелочников.

Скорей бы увидеть Сталинград! Вот уже по обе стороны полотна железной дороги искореженные танки, выкрашенные в жабий цвет, остовы разбитых вражеских машин и пятнистые орудийные лафеты. Когда они шли на нас, дрожала земля.

Виднеются мотки колючей проволоки и окопы, заросшие сорняком.

Кто-то пытался затянуть песню, но она не ладилась, так как мешала думать и смотреть.

…Вот и пошли, как у нас говорят, сталинградские «кочегуры», балки и холмики. К ним прилепились одноэтажные домишки, сделанные и из свежевыстроганных досок и из обгоревших бревен.

Медленней, медленней идет поезд. И наконец колеса замолчали совсем.

Я прыгаю с подножки. Даже не верится, что стою на сталинградской земле. А вот и такой знакомый перекидной мост над путями!

Сталинградские пионеры протягивают нам букеты цветов. Вся площадь у вокзала полна людьми. Они пришли встречать детдомовцев. Нас ждали автобусы, украшенные цветами и зелеными ветками.

Шофер открывает дверцу. Мне кажется, что я его где-то видел раньше, так же как и почтальона с сумкой, который машет нам пачкой газет.

Оля поглаживала блестящие никелированные защелки у окон автобуса, а я смотрел в окно. Так хотелось всюду побывать, взобраться на Мамаев курган, побежать на набережную к Хользунову, заглядывать в окна, дворы!

Если бы можно было попридержать автобус, чтобы он останавливался на каждом углу, у вывесок, плакатов, витрин…

Еще повсюду виднелись груды битого кирпича и железные прутья перекрытий, но расчищенные и подметенные тротуары придавали улицам опрятный вид.

Эх, если бы записать тогда все наши возгласы, все слова! Ведь по этим улицам мы учились ходить.

— Вот, вот, посмотрите, я жил здесь до войны!

— На этом стадионе мой папа в футбол играл!

— А тут был магазин, в нем мама работала продавщицей.

— А вот по этой улице дедушка любил гулять!

— А я с бабушкой на этой остановке слезал, когда в детский сад ездил!

И мы вспоминали каждый свое: кто — круглый стол под яблоней, кто — качели, кто — киоск, где продавался квас…

Сережа дернул меня за рукав: да, он прав, именно здесь стояли солдатские кухни, и отсюда дяденька потащил нас в детский приемник.

Автобус остановился в центре города, у здания восстановленной школы.

Не успели отдохнуть — в баню, из бани — в столовую. Где бы ни появлялись, нас обступали незнакомые люди, начинали расспрашивать, угощать лимонадом, пирожными, приглашали к себе в гости; спрашивали, нет ли в нашем детском доме тех, о ком им очень хотелось хоть что-нибудь узнать.

И мы тоже спрашивали о своих знакомых, соседях, но только немногие счастливчики нападали на след…

Тогда сталинградцами стали тысячи людей, приехавших из всех советских республик восстанавливать наш город.

41
{"b":"543826","o":1}