ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Еще рано, но солнце уже раскалено добела. Тоби накидывает на голову край простыни для защиты от солнечных лучей и оглядывает двор саманного дома. Рыжеволосая париковца все еще на свободе — сейчас она, жуя листья кудзу, разглядывает сквозь забор овощи на огородных грядках. Ее подружки что-то блеют ей из загона: серебряные, голубые, зеленые и розовые париковцы, брюнетки и блондинки, полный спектр. «Не парик, а париковца! Живые, натуральные волосы!» — так говорилось в давнишней рекламе, когда париковец только что вывели.

У Тоби сейчас волосы тоже от париковцы — от рождения она не была брюнеткой. Может, потому овца и пришла полизать ей ногу. Не из-за соли, а потому, что учуяла слабый запах ланолина, овечьего воска. Приняла Тоби за родственницу.

«Главное, — думает Тоби, — чтобы какой-нибудь баран не начал меня вожделеть». Надо последить за собой, чтобы нечаянно не впасть в овечью кротость. Ребекка, наверное, уже встала и разбирается с завтраком в кухне-сарае; может, у нее в закромах найдется шампунь с цветочным запахом.

Чуть поодаль, у огорода, в тени сидят Рен и Голубянка. Они поглощены разговором. С ними сидит Аманда и смотрит куда-то вдаль. Вертоградари сказали бы, что она под паром. Этот термин служил у них обозначением весьма разнообразного набора состояний, от депрессии и посттравматического шока до непрерывного наркотического кайфа. Вертоградари считали, что человек «под паром» собирает и накапливает силу, подпитываясь через медитацию: выпускает во вселенную невидимые корешки. Тоби очень надеется, что именно это сейчас происходит с Амандой. В давние времена, когда Тоби преподавала в школе вертоградарей, в саду на крыше «Райский утес», Аманда была таким живым ребенком. Когда же это было? Десять, пятнадцать лет назад? Удивительно, как быстро прошлое превращается в идиллию.

Белоклювый Дятел, Дюгонь и Майна укрепляют периметр. При дневном свете он кажется хрупким, сквозящим. Каркасом служит старая чугунная ограда — решетка с орнаментом, к которой приделаны куски самого разного материала: проволочной сетки, переплетенной изолентой, разнокалиберных шестов, и ряд заостренных кольев, тупые концы которых зарыты в землю, а острые смотрят наружу. Дюгонь добавляет новые колья; Белоклювый Дятел и Майна по другую сторону забора орудуют лопатами. Вроде бы закапывают какую-то яму.

— Доброе утро, — говорит Тоби.

— Глянь-ка сюда, — отвечает Дюгонь. — Кто-то пытался прорыть ход. Вчера ночью. Часовые не видели — они отгоняли свиней от фасадной стороны забора.

— Следы есть? — спрашивает Тоби.

— Мы думаем, что это все те же свиньи, — говорит Майна. — Они умные — отвлекают внимание, а сами устраивают подкоп. В любом случае им это не удалось.

За периметром стоят полукругом Сыновья Коростеля — на равном расстоянии друг от друга, лицом наружу, — и синхронно мочатся. Мужчина в полосатой простыне, похожий на Кроза, — точнее, это и есть Кроз — стоит вместе с ними, принимая участие в групповом полисе.

Что дальше? Кроз намерен отуземиться? Сбросить одежду, пристраститься к пению а капелла, отрастить огромный член, который в определенные дни становится синим? Если бы за первые два пункта можно было получить третий, Кроз ни на секунду не задумался бы. И очень скоро все до единого холостяки из Беззумных Аддамов тоже захотят себе такой. А там, не успеешь и глазом моргнуть, начнется соперничество, разразятся войны — с дубинками, палками и камнями, а потом…

«Возьми себя в руки, — командует себе Тоби. — Не придумывай ненужных забот. Тебе жизненно нужно выпить кофе. Какого угодно. Из корней одуванчика. Благочашку. Разболтанной черной грязи, если больше ничего нету».

И если бы у них был алкоголь, она бы и от него не отказалась.

Рядом с сараем-кухней поставлен длинный стол, как в столовой. Сверху натянут тент, видимо, восторгнутый на чьем-то заднем дворе, — для тени. Все задние дворы жилых домов сейчас уже пришли в запустение, бассейны потрескались и высохли или, наоборот, затянулись тиной, и в разбитые окна кухонь вползают, как разведчики, первые плети зеленых лиан. Внутри домов, по углам, крысы построили себе гнезда из клочков ковра, и в гнездах пищат и шевелятся лысые розовые крысята. В балках бурят ходы термиты. В лестничных пролетах летучие мыши охотятся на мотыльков.

— Стоит корням заползти внутрь и хорошенько укрепиться, и ни у одной постройки человека не будет ни единого шанса, — так любил говорить Адам Первый, обращаясь к руководящему ядру вертоградарей. — Корням хватит года, чтобы разодрать мощеную дорогу. Они забьют дождевые водостоки, и как только откажут насосы, фундаменты просто размоет, и никакая сила на Земле не сможет остановить всю эту воду. А потом, когда на электростанциях начнутся пожары и короткие замыкания, не говоря уже о ядерных…

— Тогда не видать нам больше жареных тостов по утрам, — однажды закончил эту литанию Зеб. Он как раз только что вернулся с очередного таинственного курьерского задания; вид у него был потрепанный, черная искожаная куртка порвана. Один из предметов, которые Зеб преподавал детям вертоградарей в школе, назывался «Предотвращение кровопролития в городе», но Зеб не всегда следовал собственным урокам. — Да, да, я знаю, мы все умрем. Пирога с бузиной случайно не осталось? Очень кушать хочется.

Зеб не всегда проявлял должное почтение к Адаму Первому.

Попытки предугадать, что станет с миром, когда он выйдет из-под контроля человека, когда-то — давно и недолго — были популярной, хоть и жутковатой, формой общественного досуга. Были даже передачи интернет-ТВ на эту тему: сгенерированные на компьютере пейзажи с оленями, пасущимися на Таймс-сквер, назидательное качание пальцем, рассуждения на тему «так-нам-и-надо» и лекции серьезных экспертов о многочисленных ошибках человеческого рода.

Но, судя по рейтингам, зрители быстро пресытились этой темой — показатели взмыли вверх и резко упали; аудитория «голосовала пальцами», переключаясь с неминуемой гибели человечества на прямую трансляцию соревнований по пожиранию сосисок (для зрителей, склонных к ностальгии), или на комедии про миленьких задорных школьниц-подружек (для любителей мягкой игрушки), или на гладиаторские бои в жанре «попурри из боевых искусств» (для любителей поглазеть на откусанные уши), или на передачу «Покойной ночи» (самоубийства в прямом эфире), или на «Аппетитных голопопок» (детская порнография), или на «Обезглав» (казни в прямом эфире — для тех, кто по-настоящему обозлен жизнью). Все это было гораздо привлекательней, чем истина.

— Ты же знаешь, что я превыше всего стремлюсь к истине, — сказал тогда Адам Первый скорбным тоном, каким он иногда разговаривал с Зебом. Причем только с ним.

— Да-да, знаю, — ответил Зеб. — Ищите и обрящете… в конце концов. И ты обрел. Ты прав, я с этим не спорю. Извини. Я просто жую с полной головой. И у меня иногда вылетает изо рта.

И все это означало: «Я такой, как есть. И ты это знаешь. Так что терпи».

«Если б только Зеб был здесь!» — думает Тоби. Она представляет себе, как его накрывает лавиной осколков стекла и цемента, когда рушится очередной небоскреб. Или как он с воплем падает в разверзшуюся пропасть, размытую подземной рекой, уже неподвластной насосам и трубам. Или как он беспечно мурлычет какой-то напев, а за спиной у него появляется лицо, рука с ножом, с камнем…

Пожалуй, утром еще рановато думать про такое. И бесполезно. Тоби силится перестать.

Вокруг стола собрана коллекция разномастных стульев — кухонных, пластиковых, с мягкими сиденьями, крутящихся. На скатерти — с узором из розовых бутонов и синих птиц — стоят тарелки, стаканы и чашки, лежат вилки и ножи. Некоторые приборы грязные — кто-то уже позавтракал. Все вместе похоже на сюрреалистическую живопись двадцатого века — каждый предмет сверхплотен, четок, с жесткими гранями, и каждый выглядит чудовищно неуместным.

7
{"b":"543828","o":1}