ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Костя поклонился.

— Здравствуйте, хозяин с хозяюшкой! Поздравляю вас с Новым годом…

— Гм… Хорошо поешь, молодец! Вот тебе полтинник!

Кравченко подошел к сыну.

— Все правильно!

— Папа, мы опять пойдем по домам Христа славить?

— Пойдешь ты один, сынок, и в одну квартиру. Знаешь дом жандармского ротмистра Глобы в Теребиловке?

— Знаю!

— Иди поздравь его с Новым годом, овса побольше разбросай, поклонись низко, чтобы все честь честью было. И запомни, сынок, где во дворе собачья конура стоит, откуда и куда протянута проволока, по которой собака на цепи бегает, где входят в дом — с террасы или через сени… От ротмистра сразу беги домой, расскажешь мне, а потом на речку, вы же, кажется, хотели сегодня катушку-круговушку устраивать?..

Отец и сын вместе вышли на кухню. Входная дверь распахнулась, в клубах пара появился Витька Чураков. В больших Васюркиных валенках, в длинном, до пола, потрепанном пальтишке и в сползающей на глаза шапке, он походил на некрасовского мужичка с ноготок. Витька сдвинул на лоб шапку, шмыгнул носом и бойко проговорил:

— Можно поздравить?

— Давай, давай! — подбодрил Кравченко мальчугана.

Витька замахал рукой.

— Сею, вею, подсеваю…

— А где же у тебя овес? — спросил Кравченко, наклонясь к Витьке.

Чураков-младший смутился, заморгал.

— У нас денег на овес нету…

Кравченко снял с Витьки шапку и пальто.

— Проходи к столу чай пить!

Витька пошел, поддерживая одной рукой свои вечно спадающие штанишки.

Костя отправился в Теребиловку славить Христа…

Глава двадцать третья

Тревожный день

Второго января в поселке стало известно, что минувшей ночью люди, которых называют партизанами, отравили собаку во дворе жандармского ротмистра, а самого хозяина забрали с собой и повесили на толстой сосне около Лысой горы. Еще говорили, что это партизанская месть. Семеро железнодорожников, увезенные на бронепоезде «Усмиритель» и расстрелянные в Чите в застенках атамана Семенова, были арестованы по доносу ротмистра Глобы…

Днем начались обыски… Горяева вызвали в контрразведку. Полковник, по обыкновению, встретил его любезно.

— Как живешь-можешь, милый смазчик? Не кажется ли тебе, что ты перед нами в большом долгу? Так и не нашел девчонку, потерявшую шапочку с голубой лентой!

— Я уже объяснял, ваше благородие! Старался, но…

— Теперь должен еще больше постараться, и дай бог тебе успеха!

Полковник закурил, повертел в руках коробку со спичками.

— Видишь ли, лесные хамы слишком обнаглели, и нам пора взять за жабры этого самого… Матроса. Не сделать ли так… Ты кое-где и кое-кому скажешь что-нибудь про нас или против нашей союзницы — японской императорской армии. Мы тебя посадим, может быть, выпорем немного, потом разыграем твой побег из кутузки… Ты будешь прятаться, поищешь дорогу в лес, к Матросу. Все выйдет чудесно. Сам знаешь, как нужна нам эта борода. Атаман обещает в награду большие деньги… Между прочим, нам доносят, что гуляет такая частушка:

Раньше я был смазчик,
Смазывал вагоны,
А теперь поручик —
Золоты погоны…

Многозначительно подмигнув, полковник сказал:

— Видишь, куда можешь залететь в случае удачи!

— Значит, я должен найти и предать Матроса? — спросил смазчик.

Полковник откинулся на спинку кресла.

— Ты просто должен помочь матушке России. Ведь ты русский человек.

Горяев злился на себя. «Эх ты, сукин сын, камаринский мужик. Кого слушаешь? Стукни чернильницей этого золотопогонника». Но смазчик держался, понимая, что сейчас ему нужна прежде всего выдержка.

— Мне надо помозговать, ваше благородие.

— Это разумно! Подумай, что ты будешь говорить против нас и кому. Нам следует знать фамилии тех людей. Приходи ко мне завтра не позднее десяти часов утра. Но предупреждаю: проболтаешься о нашем разговоре — будешь иметь дело со мной!

Рука полковника медленно опустилась на кобуру с револьвером. Горяев поклонился и пошел к двери.

— Минуточку! — окликнул его полковник. — Я приказал привлечь тебя к участию в обысках, походи немного в роли свидетеля, или, как говорят, понятого. Может, бог даст, и наткнешься где-нибудь на белую шапочку с голубой лентой!

— Все может быть, ваше благородие!

* * *

К Лежанкиным явились семеновский поручик, японский солдат и Горяев. Дома была одна Шуркина мать. Офицер потребовал письма, которые мать, якобы, получала от сына-красногвардейца. Женщина заплакала, приговаривая:

— Господи! Если бы Ваня хоть какую-нибудь весточку о себе прислал, я бы умерла от радости. Нету, господин хороший, никаких писем!

— Это мы сейчас увидим! — офицер грубо оттолкнул плачущую хозяйку к стене.

Обыск начался. Поручик и японец опрокинули этажерку, полистали некоторые книги. Видно было, что их интересовали не письма, искали они что-то другое. Открыли ящик стола, все выкинули оттуда, начали копаться в груде бумаг…

Мрачный Горяев сидел на табуретке около топившейся железной печки, наблюдая за этим разгромом. В углу комнаты стояла большая корзина. Офицер не открыл ее, а разрубил шашкой, белье раскидал, топтал его сапогами. Шагнув к Шуркиной кровати, проткнул подушку и подкинул ее к потолку, перья разлетелись по всей комнате, одно перо упало на печку и сразу запахло паленым. Поручик сбросил на пол одеяло, проколол в нескольких местах матрац, заглянул под него. «Будь ты один, я показал бы тебе обыск», — злился Горяев.

В этом время офицер отодвинул кровать и, брезгливо морщась, начал пинать сваленную под ней старую обувь. К печке подкатился старенький подшитый валенок. Смазчик едва не ахнул: из голенища торчало дуло револьвера. «Вот что они ищут!». Он посмотрел на поручика, тот срывал со стены фотографии и открытки, японец спускался в подполье. Горяев нагнулся к валенку, выхватил Смит-Вессон и сунул его за пазуху. Из головы не выходила частушка:

А теперь поручик —
Золоты погоны.

— Поищем еще в сенях и во дворе! — распорядился офицер, пиная какую-то коробку.

— Не мешало бы и там пошарить! — поддакнул Горяев.

Японец выходил из комнаты последним. Он с размаху ударил прикладом по настенному зеркалу, оно закачалось, на пол посыпались осколки. Хозяйка дома даже не вздрогнула, она стояла у окна и, закрыв лицо руками, беззвучно рыдала…

Эдисон был на работе и ничего не знал. Во второй половине дня он вместе с Васюркой должен был отвезти на вагонетке новые шпалы к будке путевого сторожа, расположенной в трех верстах от семафора.

Шурка пошел к дежурному по станции получить разрешение на выезд. В комнате дежурного, как всегда, у фонопора сидел японский солдат и вызывал соседние станции:

— Хироку… э… э… Куренга… э… э… Мугзону… э… э…

«Мало мы им тогда стаканчиков разбили», — думал Эдисон, получая от Хохрякова путевку…

Шпал погрузили не больше десятка, вагонетка шла легко, но Хохряков велел торопиться, так как скоро должны были проходить поезда. Эдисон и Васюрка шли за вагонеткой, толкая ее перед собой. Эдисон недовольно поглядывал на скалистые горы, тянувшиеся рядом с дорогой.

— Гудят и гудят! — недовольно проговорил он.

— Кто? — не понял Васюрка.

— Да провода эти, покоя от них нет.

— Так уж они устроены, чтобы гудеть! — ответил Васюрка.

Шурка показал на телеграфные столбы.

— Видишь нижний медный провод? Это японский!

— Я знаю!.. Погоним вагонетку скорее!

Шпалы сгрузили под откос. Путевой сторож торопил ребят:

— Пошевеливайтесь, а то товарный нагонит и даст вам по затылку!

Вагонетку разогнали и запрыгнули в нее. Вдруг Шурка сказал:

— Гони один, а я на гору схожу!

32
{"b":"543831","o":1}