ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

«Когда дадут сочинение на свободную тему, я напишу про нашу республику», — решил Костя.

А Лидия Ивановна уже рассказывала о Чите… В апреле части Народно-революционной армии начали наступление. Как раз праздновалась пасха, в церквах звонили колокола, а народоармейцы вели перестрелку с семеновцами на окраинах города. Белые уже метались в панике, начали отступать. Но в самый критический момент на помощь семеновцам выступили японцы. Народоармейцы отошли. Москва дала срочный приказ: ни в коем случае не ввязываться в сражения с японцами, чтобы не вызвать войны.

Ребята хорошо знали японцев. Солдаты и офицеры японской императорской армии полтора года разгуливали по улицам поселка, как у себя дома. Их не забудешь. «Борьшевику не харасё», — говорили самураи. Костя медленно повернул голову налево. Во втором ряду сидит Вера Горяева.

— Кравченко, ты куда смотришь?

Костя поспешно вскочил.

— Я все слышу, Лидия Ивановна!

— Где расположена станция Гонгота?

— У подножья Яблонового хребта! — бойко ответил Костя.

— Чем же она знаменита?

Костя много раз проезжал эту станцию, но ничего знаменитого там не видел. Даже поселка нет, стоит всего несколько железнодорожных домиков. Интересно, причем тут Гонгота? Ее и на карте не найдешь. Костя пожал плечами. Но оказалось, что Гонгота очень даже причем и в судьбе Дэ-вэ-эр сыграла немалую роль. Там летом встречались представители Дальневосточной республики и Японии, они подписали соглашение о прекращении военных действий. Малюсенькая, никому не ведомая Гонгота стала известна всеми миру, ее поминали газеты в Токио, Нью-Йорке, Лондоне, Париже… Японское командование согласилось вывести свои войска из Забайкалья и Хабаровского района. Теперь уже легче было разбить атамана Семенова. Сейчас Народно-революционная армия наступает за Яблоновым хребтом, надо вышибать «читинскую пробку»…

Не успел прозвенеть звонок, как в класс влетел Кикадзе.

— Что тебе? — остановила его Лидия Ивановна.

«Жаловаться пришел Гога-Мога», — подумал Костя, собирая учебники.

— Ребята! — закричал Кикадзе. — Сегодня, 25 октября 1920 года, в семь часов вечера, в нардоме состоится собрание молодежи. Обязательно будут танцы! Геннадий Аркадьевич всех приглашает. Приходите!..

Занятия в классах первой смены кончились. Из широких дверей школы покатилась лавина мальчишек и девчонок.

Вера и Костя, жмурясь от яркого солнца, торопились в Заречье.

Глава вторая

Друзья-товарищи

Обедая на кухне, Костя слышал приглушенные голоса. Спокойный и мягкий принадлежал отцу Тимофею Ефимовичу, а басистый и резкий — машинисту Храпчуку.

— Чай у них давно остыл, больше часа ругня идет! — сообщила мать, сокрушенно качая головой.

Костя вошел в комнату за учебником химии.

— Послушай, Костик, как твой батька меня обижает: Советскую власть спрятал, угощает Дэ-вэ-эр, какой-то буфер на тарелке сует. А мне такая закуска не по нутру! — гремел Храпчук.

Он говорил без умолку, часто поднимался с табурета и, заложив за спину руки, тяжелыми шагами прогибал старые половицы. Тимофей Ефимович, с газетой в руках, попытался что-то прочитать вслух. Но Храпчук заглушил его:

— Пишут, а я не верю! Сердце мое не принимает!

Костя молча наблюдал за отцом и Храпчуком. Отец спокойно снял очки, потянулся к кожаному футляру. Машинист сел к столу, раздраженно схватил вилку и продолжал:

— Ты, Тимофей, партиец и я партиец, только соображения у нас разные. Ты принимаешь буфер, а я не признаю его! И не успокоюсь до тех пор, пока с красного флага не сорвут синей заплатки. Не могу иначе.

Старик сильно постучал черенком вилки по столу, стаканы задребезжали на блюдцах.

— Не читай мне газету! Все равно не пойму! Может, шарики перестали работать…

Споры отца с Храпчуком Костя слышал не раз и знал, почему так волнуется старый машинист. Он и слышать не хотел о том, что флаг Дальневосточной республики должен быть не чисто красным, а непременно с синей заплатой у древка.

Храпчук свирепо отхлебнул холодного чаю.

— Не сойдемся мы с тобой, Тимофей! Не нужен России буфер, это мое последнее слово!

— Не то говоришь, Николай! — Отец свернул газету, положил ее на стол. — Ты, железнодорожник, всю жизнь на поездах, и тебе пора знать, зачем у вагонов буфер…

— Да уж как-нибудь разберусь, — усмехнулся машинист.

— А мы сегодня уже разобрались! — сказал Костя.

— Ну-ка, ну-ка! — обрадовался Храпчук. — Втолкуй Костик, своему батьке, почему нам кисло приходится при Дэ-вэ-эрии!

Встретив одобрительный взгляд отца, Костя встал с сундука, по школьной привычке поправил ремень, одернул рубашку.

— Нам на уроке Лидия Ивановна насчет буфера объяснила…

И он рассказал, как Дальневосточная республика, поставленная подобно буферу между Советской Россией и Японией, сдерживает столкновение двух государств. Храпчук от удивления заморгал густыми ресницами.

— И ты, Костик, против меня? Ай да смена! Удружил, нечего сказать!

Отец закусив ус, лукаво поглядывал то на сына, то на машиниста.

— Что теперь скажешь, сосед? Неужели непонятно?

Старик крякнул, пощипал седеющую бороду, в которой застряло несколько хлебных крошек.

— Так-то оно так, но ты тоже век свой на поездах проводишь и знаешь, как оно бывает… Буфер, конечно, сдерживает, а крушения все-таки случаются.

Отец снова потянулся за газетой.

— Я же тебе читал… Кто ведет этот поезд? Ленин! Не будет крушения!..

Костя внимательно слушал отца.

— Ты погоди! — старик поднялся с табурета. — А если поперек пути…

Стук в окно прекратил затянувшийся спор. Кондуктора Кравченко вызывали в очередную поездку.

— С каким ехать? — спросил отец вызывальщика.

— С воинским! — послышалось за окном.

«На фронт, значит!» — понял Костя. Отец начал собираться. Потом он ушел вместе с Храпчуком. Костя взял учебник, вылез в открытое окно и сел на согретую солнцем завалинку.

В тот же час по бровке железнодорожного полотна, заложив руки за спину, шел коренастый паренек. На его старой, простреленной дробью фуражке красовался темно-синий цветок ургуя. Большие солдатские сапоги его мягко ступали по песку и гальке. Он насвистывал «Вихри враждебные веют над нами».

День уже перевалил на вторую половину, но солнце, медленно подвигаясь на ночлег к дальним сопкам, хорошо согревало землю. Стояла на редкость сухая и теплая осень. Близился к концу октябрь, а надоедливых и холодных дождей еще не было.

Колонна по ремонту пути, в которой работал этот похожий на монгола юноша, сегодня обедала на южном склоне горы. Люди сидели в кустах багульника с набухшими, как весной, почками. В овраге, у говорливого ручья, они видели молодую зеленую травку.

Паренек снял фуражку, убедился, что цветок на месте, и снова осторожно надел ее, придерживая за помятый козырек. Ему хотелось принести редкую находку домой, ведь ургуй — забайкальский подснежник — видеть осенью не всякому доводилось. Молодой путеец прибавил шагу, продолжая насвистывать песню. С высокой насыпи ему были видны бесшумно бегущая на восток река, ее широкий правый берег, уставленный зародами сена, уходящая вдаль громадина хребта. Насыпь примыкала вплотную к горам, на них, среди зеленых даурских сосен, мелькали березки в желтых и осины в красных накидках, еще не ощипанных ветрами.

— Красота! — проговорил пешеход и остановился.

Он снял брезентовые дырявые рукавицы, улыбаясь, подбросил их над головой. Одна шлепнулась на междупутье, другая залетела в кювет. Парень поднял с бровки камень в виде плитки, со всей силой кинул его и прислушался. За кустами тальника булькнуло: камень попал в реку. «Эх, надо бы еще что-нибудь сделать. Ну, хотя бы на скальном выступе размашисто начертить фамилию! Пусть пассажиры, выглядывая из окон, видят ее. Пусть они знают, что живет на свете Васюрка Чураков. Но где возьмешь краски?! Э, можно и по-другому сказать о себе!» — И парень присел на корточки, набрал горсть камешков и между рельсов, на шпале, старательно выложил большие буквы «В. Ч.». Он засмеялся, подумал: «Читайте, черти!»

48
{"b":"543831","o":1}