ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Часы зашипели и мягко отбили полдень. По разрешению сторожа звонок на большую перемену давал Кузя. Что было силы размахивал он колокольчиком над своей огненно-рыжей головой. Сердце его ликовало. Пусть сильнее поет медь, пусть скорее други и недруги выходят читать боевой призыв. Кузя даже пробежался вприпрыжку, радуясь тому, что все, не считая мягкого знака, получилось так, как было задумано. Звонок заливался на все лады, звал школьников из душных комнат… Сначала в классах почти одновременно вспыхнул сдержанный говор, захлопали крышки парт. Молчальнику и мечтателю Проньке, стоявшему у окна, почудилось, что это загороженная где-то в теснине река зарокотала, прорываясь наружу. Затем она собрала все силы и хлынула в распахнутые двери, будто в раскрытые шлюзы. Вода бурлила, клокотала, разливалась по всему коридору, смывая на пути, точно мелкие камешки, первоклассников. Стало вдруг тесно у выхода во двор, у бочки с водой, у карты Азии…

В толпу с разбегу врезался Кикадзе. Он протискался ближе к карте, поднял голову, нарочно громко, с издевкой в голосе прочел по-своему:

— Даешь крысомол!

В коридоре никто не засмеялся. Кикадзе покопался в кармане, бросил себе что-то в рот, зачавкал, прищурился на лозунг и подпрыгнул к нему, но не достал.

— Близко локоть, да не укусишь! — крикнул Кузя.

Медленно ворочая челюстями, Кикадзе лениво оглядел учеников, выхватил из рук стоявшего рядом с ним мальчугана линейку. Кузя понял намерение сладкоежки, потер переносицу, на всякий случай сжал кулаки. Как только Кикадзе изловчился для второго прыжка, Кузя сильно толкнул его в спину. Старшеклассник потерял равновесие и стукнулся о стенку. К школьникам он повернулся с красным от злобы лицом.

— Кто меня? А?

Все молчали. Пронька, почуяв драку, пробирался к Кузе.

— Кто меня толкнул? — переспросил Кикадзе, выискивая глазами Кузю.

— Я!

Перед сопевшим здоровяком очутился беженец, он же Мандолина.

— Ты? — удивился Кикадзе. — Да ты что? Или лук ел или так одурел?

— Это ты одурел! — закричал, набираясь смелости, Мандолина. — Это ты о стенку лбом колотишься, на карте весь Яблоновый хребет развалил!

Вокруг грохнул хохот. Кикадзе решительно одернул на себе серую гимнастерку, отступил на шаг, зачем-то посмотрел на валенки с калошами, в которых топтался перед ним Мандолина.

— Господин Свиридок! — назвал он по фамилии своего неожиданного противника. — Я напомню тебе: ты член соучраба. Не забывайся!

Свиридок задиристо подскочил к Кикадзе, замахал перед ним кулаками.

— С этой минуты я не имею никакого отношения к твоему соучрабу… Ты хулиган! Зачем на лозунг кидаешься? Мешает он тебе?

Толпа школьников загудела, кольцо любопытных плотнее сжималось вокруг спорящих. Соучрабовец напал на соучрабовца — такого еще не случалось. Кикадзе не следовало бы затевать ссоры у всех на виду, тем более, что другие члены соучраба попятились и не поддержали его, но спускать обиду младшекласснику он не хотел и сказал прямо в лицо Мандолине:

— В комсомол переметнулся, Свиридок?

— Нет! Там меня, пожалуй, не примут. Но соучрабу я больше не слуга. Беги скорее к Химозе, докладывай!

Кикадзе скривил губы.

— А ты торопись в комсомольскую ячейку, там требуются рабочие лошади, вроде этих…

Он кивнул на Проньку и Кузю, потом повертел головой, увидел Леньку Индейца и показал на него пальцем.

— Сам видел, как они в воскресенье на себе воз дров тянули!..

И тут Кикадзе пришла в голову мысль агитнуть против комсомола.

— Иди, Свиридок, впрягайся в сани… У них по воскресеньям — воскресники, по субботам — субботники, сам Ленин их придумал, по вечерам — вечерники, а то и просто день труда. На мандолине некогда будет играть, отца с матерью забудешь. Иди надевай на себя хомут, предатель!

Белые зубы Кикадзе, его тонкие противные усики, злорадная усмешечка — все это завертелось перед глазами Мандолины, и он напрямик, по-боксерски ударил кулаком в ненавистное лицо. Кикадзе бросил линейку, закрылся ладонями. Кольцо любопытных разорвалось: Свиридок кинулся в класс, следом за ним побежали Пронька и Кузя. В дверях, растопырив руки, уже стоял Ленька Индеец. Пропустив троих, он захлопнул дверь и закричал на весь коридор:

— Сюда нельзя! Класс проветривается, я дежурный! Идите в снежки поиграйте!..

В суматохе не многие заметили, что Кикадзе, прикрывая нос платочком, пробрался к вешалке, оделся и ушел из школы. Вездесущие первоклашки видели, как он поднимался на крыльцо квартиры Химозы…

А в классе с открытыми форточками на последней парте плакал Свиридок. Всхлипывая и размазывая кулаками слезы, он говорил Кузе и Проньке:

— Вы, ребята, не называйте меня беженцем… Не могу я так жить, осточертело все. Отец всю душу вымотал. Куда мне деваться? Все равно обратно на Урал подамся, там заводов много, буду работать вместе с большевиками…

Эта троица шепталась о чем-то до конца перемены…

* * *

Около депо, в ожидании поезда, стоял товарный паровоз с начищенными до блеска, хотя и заплатанными боками. Митя Мокин только что пошуровал в топке, бросил в нее несколько поленьев и, выглянув в окно машиниста, подставил лицо свежему, морозному воздуху.

— Эй, братва! — крикнул он проходившим невдалеке по путям Косте и Вере.

Ученики подбежали к паровозу.

— Во вторую смену занимаетесь? — спросил Митя. — Тогда вот что… Разобъясните там, что ячейка приглашает всех завтра на субботник. Видите, все станционные пути заросли шлаком, снегом, льдом. Работенки на всех хватит. Постойте-ка!

Митя откинул нижний край брезента, заменявшего на паровозной будке дверь, и, не касаясь ступенек, спрыгнул вниз. От всей его большой фигуры шел пар.

— Дело такое!.. Ты, Кравченко, знаешь Евгения Онегина?

— Знакомились с ним в классе в прошлом году, — ответил Костя. — А что?

— На уездном съезде рассказывали, что в городе одна заводская ячейка судила этого Онегина и объявила ему общественное порицание. Говорят, он плохо вел себя в обществе… А комсомольцы-железнодорожники устроили суд над этим… ну, который гайки отвинчивал и к неводам их заместо грузил привязывал…

— Злоумышленник! Чехов про него написал! — подсказала Вера.

— Вот-вот, злоумышленник!.. Так этого оправдали начисто! Человек он темный, из деревни. Царей надо винить, а не его. Некоторые не хотели оправдывать, тогда проголосовали, спасли все-таки мужика от тюрьмы… Вы, вот что, братва! Подумайте, кого бы нам покрепче осудить, поищите в книжках…

Кочегар ухватился за холодные поручни, рывком поднялся на паровоз.

Костя понял, что речь идет о литературных судах, о них уже писали в газетах. Пока поднимались с Верой по лестнице на Набережную, выбрали двух литературных героев для предания суду. Теперь скамья подсудимых угрожала Митрофанушке из «Недоросля» Фонвизина и гончаровскому Обломову.

Этот разговор напомнил Косте и Вере о сочинениях про героев, взятых не из книг, а из жизни. Костя первым в классе сдал целую тетрадку под названием «Путь Бориса Кларка». Вера пробовала писать об отце, как советовал ей Костя, но своими вопросами только расстраивала мать. Тогда Вера написала о Шуре Лежанкине. Сочинений о героях, известных всему поселку, набралось немало. Лидия Ивановна предложила переплести все тетради в одну книгу и передать ее в комитет большевиков на вечное хранение…

В раздевалке Веру остановила незнакомая старшеклассница. Это была та самая ученица, которая на собрании молодежи в нардоме спрашивала Митю Мокина, принимают ли в комсомол девушек, и выкрикивала слова поэта: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем».

— Ты меня так выручила, Горяева! Спасибо тебе!

— За что? — не поняла Вера.

— За то, что вступаешь в комсомол. Мама мне сказала: «Если хоть одна девушка из вашей школы запишется в комсомол, то и тебе можно». Теперь я тоже подам заявление в ячейку!..

Поговорить им не дал звонок на урок. Проходя по коридору, они обратили внимание на вывешенный Кузей и Пронькой лозунг. Газетная лента держалась крепко, крупные буквы выделялись на стене…

79
{"b":"543831","o":1}