ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глава семнадцатая

Политсуд

— Значит, вы собираетесь судить Митрофанушку за то, что он не хочет учиться, а хочет жениться?

Блохин полистал пьесу «Недоросль» и протянул ее Мокину.

— Говоря твоим языком, дорогой Митя, в настоящий текущий момент нас беспокоят эсеры, а не Митрофанушка…

На столе лежала газета. Блохин нашел какую-то статью.

— Вот… Пакостят нам эсеры на каждом шагу!

Митя поспешно сунул пьесу в карман шинели. Он уже ругал себя в душе за то, что не вовремя пришел в партийный комитет с Митрофанушкой. Приближался день выборов в Учредительное собрание Дальневосточной республики. По городам, станицам, деревням и поселкам проходили шумные митинги и собрания, ораторы спорили между собой и даже оскорбляли друг друга. Бывало так, что некоторых силой стаскивали с трибуны. Недавно на митинге в паровозном депо Федя-большевичок бросил снятый с ноги сапог в регента, выступавшего от имени местных эсеров. Все существующие в Дэ-вэ-эр партии объявили списки своих кандидатов в депутаты и яростно агитировали за них. Каждая партия хотела послать как можно больше своих представителей в Учредительное собрание, ведь оно изберет правительство, которое будет управлять республикой. Эсеры, меньшевики, кадеты в своей печати обливали грязью большевиков, писали небылицы о Советской России, запугивали читателей красными ужасами. Газет и листовок они выпускали гораздо больше, чем могло это делать правительство Дэ-вэ-эр. Русская буржуазия, убежав после революции за границу, давала им немало денег на издание антибольшевистской литературы. Митя узнал об этом на уездном съезде комсомола…

— Пусть Митрофанушка подождет, — сказал Блохин, свертывая газету, — а вы возьмите за бока эсеров… Хорошо бы устроить политсуд над ними. Осилите?

— Осилим! — бодро ответил Митя. — Только я не знаю, как это делается.

— Будем мозговать вместе! — Блохин протер стекла очков, достал из ящика стола лист бумаги. — Присаживайся поближе…

* * *

Афиши звали жителей поселка на политсуд…

Зрительный зал нардома был забит до отказа. Люди стояли в проходах, мостились на подоконниках, толпились в дверях. Такого скопления не наблюдалось даже на бурных митингах и воскресных спектаклях драмкружка.

Суд разместился на сцене за большим столом. Председательствовал Митя Мокин. Ему для солидности приклеили торчащие, как стрелы, большие седые усы. Правда, они не гармонировали с русыми, гладко причесанными волосами, но об этом никто не подумал. По правую руку от него вертелся на табурете молодой смазчик Широких в отцовском пиджаке, он то и дело склонялся к Мокину, о чем-то улыбаясь, шептался с мим. Слева от председателя сгорбилась над тетрадкой Вера Горяева, ей поручили записывать речи выступающих, и она, очутившись на виду у такой массы людей, боялась поднять голову, взглянуть в зал. Ей казалось, что все смотрят на нее.

Чуть в стороне от большого стола, за маленькой тумбочкой устроился обвинитель. На эту роль уговорили телеграфиста Уварова. Его нарядили в военную гимнастерку, опоясали ремнем с портупеей, на бок повесили пустую кобуру. У самой суфлерской будки, на длинную скамью, лицом к зрителям посадили обвиняемого. С трудом в нем можно было узнать Федю-большевичка. Он долго не соглашался изображать эсера. «Больше некому, — сказал ему Блохин, — у тебя язык хорошо привязан». Только этим и убедили парня. Над его образом гример драмкружка поработал основательно. На голову Феде надели парик-лысину, чтобы усилить сходство с регентом, усики нарисовали маленькие и черные, как у Химозы. В костюмерной нардома подобрали для него старый фрак и цилиндр, в руки дали трость с металлическим набалдашником. «Буржуйских» брюк и туфель не нашлось, поэтому «эсера» выпустили на сцену в рабочих штанах и сапогах. На носу кое-как держалось пенсне, вернее заржавленная оправа без стекол.

С отцами вместе - i_011.png

Мокин объявил судебное заседание открытым.

— Слушается дело по обвинению эсера в предательстве интересов пролетариата. Между прочим, в протокол можем записать за компанию и меньшевиков, все они — соглашатели — на одну колодку сделаны. Разобъясняю слово соглашатели. Это те, которые плюют на народ, лижут пятки буржуям, идут на соглашение с ними. Обвиняемый, встать!

Эсер медленно поднялся, снял цилиндр, поправил на носу пенсне, кашлянул, скривил туловище в сторону суда и крикливо начал:

— Кто вы такие, чтобы меня судить? Нас, социалистов-революционеров, может судить только история. Пройдут годы и будет ясно, какая партия права. Да-с!

— Ишь ты, шкура! — не выдержал в первом ряду машинист Храпчук.

Повернувшись к публике, эсер поверх пенсне посмотрел на Храпчука, махнул на него цилиндром…

— Я сам буду вас обвинять. Это вы, большевики, обманули народ. Да-с! Вы обещали рабочим и крестьянам Дальнего Востока советскую власть. А что дали? Буфер!

Храпчук ударил шапкой об пол, подскочил к сцене, готовый с кулаками наброситься на эсера.

— Я за советскую власть воевал, а не ты! Дай только срок, сорвем мы синюю заплатку с красного флага!

Старик погрозил подсудимому и, ворча что-то себе под нос, вернулся на место. Председателю суда понравилось такое дополнение к инсценировке, от удовольствия он покрутил приклеенные усы, подмигнул смазчику Широких. Тем временем эсер напялил на голову цилиндр, покрутил в руке трость.

— Я обвиняю, господа, то есть товарищи!

— Керенский волк тебе товарищ! — крикнул какой-то железнодорожник.

Эсер поморщился.

— Я обвиняю! Да-с! Большевики на весь мир прославились своей жестокостью. За примерами далеко ходить не будем. Совсем недавно поселковые коммунисты и комсомольцы, так называемые чоновцы, расстреляли русских интеллигентов в пади Моритуй…

Голос Васюрки Чуракова рассек тишину:

— Жалко, что тебя не уложили вместе с ними!

— Какое бескультурье! — завопил эсер, кидаясь к Мокину. — Прошу вас оградить меня от хулиганства!

Смазчик Широких, пошептавшись с Митей, поднялся за столом и сказал эсеру:

— По-твоему выходит, что Васюрка Чураков некультурный? А скажи пожалуйста, всему народу, где был ты, культурненький, когда наши отцы и братья с оружием в руках боролись с царским режимом, с разными атаманами да генералами? Где ты прятался?

— Вопрос не по существу! — возмутился обвиняемый.

Зрители зашумели, затопали. Раздались возмущенные возгласы:

— Ну и жаба!

— Заткните ему глотку!

Председатель суда теперь и сам не знал, где инсценировка, а где настоящая жизнь. Эсер, нарушая план, вскочил на суфлерскую будку, перегнулся в зал, потряс тростью.

— Кто это хочет заткнуть мне глотку? А ты знаешь, щенок, что я в царской тюрьме сидел?!

— Тихо! Не бузить! — начал наводить порядок Мокин. — Ты что, Кравченко, руку поднял? Вопросик эсеру? Валяй!

Костя, не слезая с подоконника, спросил:

— За что вас при царе в тюрьму садили?

Подсудимый обмахнул вспотевшее лицо цилиндром.

— Я в губернатора стрелял. Да-с! Что тебя еще интересует, молодой человек?

Весь зал смотрел на Костю Кравченко.

— Меня интересует, почему эсеры в товарища Ленина стреляли? За что они убили большевика Урицкого в Петрограде?

Зрители зашумели. Эсер вскочил на скамью, поднял трость.

— Комсомольская провокация! — кричал он. — Мне не дают говорить! Председатель суда, примите меры!

— Вопросы поставлены ребром! — громко сказал Мокин. — Тебе, эсер, и крыть нечем… И вообще я тебя призываю к порядку. Чего ты забрался на скамью подсудимых? Тебе на ней сидеть положено, а не стоять! Слезай!

Зрители смеялись. Эсер послушно спрыгнул со скамьи.

— Поверьте мне!.. Только мы, социалисты-революционеры, поднимаем знамя свободы и счастья и пронесем его по всей России… Большевики заведут вас в неволю, оставят в нищете. Да-с! Они научили вас петь «Интернационал», и вы поете: «Для нас все так же солнце станет сиять огнем своих лучей». Солнце сиять, конечно, будет потому, что большевики не в силах его погасить, но больше, ей-богу, ничего не будет!..

80
{"b":"543831","o":1}