ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

По рассказам Кости и Сани преследование тучного завхоза складывалось так. Бегуном Яненко оказался неважным. Уже минут через десять преследователи увидели его массивную фигуру, петлявшую между сосен. Архипов натянул поводок и с трудом остановил рвущегося вперед Грома — дал время, чтобы Яненко успел понадежнее спрятаться. Тем временем передовую группу догнали и отставшие чемпионы пионерского лагеря. Гром нетерпеливо повизгивал и рвался вперед.

Хотя Яненко и дали дополнительное время, но он был слишком медлительным.

Пограничное лето - i_011.png

Группа преследования пробежала минуты две, и все увидели Яненко, уцепившегося за толстый сук сосны. Он беспорядочно болтал ногами — старался уцепиться за ствол; наконец ему удалось сделать это, теперь он был в полной безопасности — собаки все-таки не кошки и не умеют лазать по деревьям…

Пограничное лето - i_012.png
4

Сами молодые — давно ли вышли из ребячьего возраста? — пограничники как будто повзрослели. Они с достоинством смотрели, как ребята пляшут, ноют, строят живые пирамиды, декламируют стихи, и всех награждали громкими аплодисментами. И казалось, они готовы вот так сидеть и слушать хоть целые сутки подряд. Но у них была служба — требовательная и обязательная. Многим пришлось уйти, не дождавшись самого главного.

А самое главное произошло вечером, когда ребята развели веселый пионерский костер на берегу озера. Вечер стоял тихий, безветренный.

Длинные оранжевые языки облизывали неплотную летнюю темень. На мелкой волнишке озера вспыхивали и таяли отблески костра. Летели в вышину искры, гасли, а им на смену летели новые.

Возле костра бесшумно суетились дежурные — подкладывали хворост, поправляли костер. А вокруг расселись ребята. В самом центре, недалеко от костра, сидели гости — несколько пограничников, которым не надо было идти в наряд, Мария Васильевна с сыном-лейтенантом и Ефросинья Никитична.

Разговор начался с просьбы беленькой шустрой девчушки:

— Тетенька, расскажите про ваши ордена. У солдат нет орденов, а у вас есть. Почему?

— Ордена у нас за войну, а нынешние солдаты тогда были еще грудными младенцами, — отозвалась Мария Васильевна. — Но сейчас они настоящие герои — всю нашу страну оберегают. А про наши ордена… Вот Ефросинья Никитична. Она без счету врагов на тот свет отправила. Самая знаменитая она у нас была мастерица стрелять из винтовки, настоящий снайпер. Бесстрашная была. Она и сейчас промаху не дает.

— Стрелять-то многие хорошо умели, были покрепче меня стрелки, — возразила Ефросинья Никитична. — А вот она двадцать человек спасла. Когда убило ее мужа, начальника нашего, когда не стало других командиров, так вот она, Мария Васильевна, взяла на себя команду и вывела всех уцелевших из окружения. Нелегкое это было дело, ребятушки. Но я поначалу не о ней, а о ее муже, Павле Степановиче Горностаеве, расскажу. Если вам хочется знать, какой он был из себя, так вот поглядите на Сереженьку, сына его. Только росточком Павел Степанович был чуточку ниже его, да вроде поплотнее и в плечах пошире. А так у Сережи и обличье и характер — все отцовское. Тот был тоже не любитель поговорить, все больше к другим прислушивался. А глаза веселые, улыбчивые, в них все время этакая смешинка жила. И душа была добрая, отзывчивая.

Вокруг костра собрался весь пионерский лагерь — не менее двухсот мальчишек и девочек; но они сидели так тихо, что когда Ефросинья Никитична замолкала, чтобы передохнуть, то было слышно, как потрескивает костер и всплескивает в озере рыба.

— Как будто чуяло сердечко Павла Степановича эту большую беду — войну, — продолжала Ефросинья Никитична свой рассказ. — Он еще с весны, как только растаял снег и подсохла земля, всех поднял на рытье окопов. Ох, и нелегкая и скучная это работа — рыть землю с утра до вечера. Все набили на руках кровяные мозоли, гимнастерки на бойцах так и сгорали от соленого пота. Находились, понятно, люди, которые поругивали Павла Степановича: дескать, через наш пот выслуживается перед начальством… А он знал помалкивал да делал свое дело…

— Бабушка, вы бы про подвиги рассказали, — перебил Ефросинью Никитичну мальчишеский голос.

— Скучно слушать про черную работу? — строго спросила Ефросинья Никитична. — А вот она-то, сынок ты мой, была самым главным геройским делом Павла Степановича. Не понимаешь? А вот сейчас поймешь… В первый день войны у нас только двое было раненых. А ведь ад был такой, что земля дрожала и воздух горел. Только из-под земли смерть не летела, а так она отовсюду наскакивала: в небе кружатся вражеские самолеты — в иной день столько комарья не жужжало; пушки ухают, пулеметы шьют, автоматы стрекочут. Дома наши и застава в первый же день свечками сгорели, и пепел ветром разметало… Вот и прикинь, сынок: если бы Павел Степанович в заблаговременье не заставил нас окопов понарыть, то что бы с нами было? Да все бы до единого полегли в то страшное утро! Некому было бы и подвиги совершать — мертвые-то в атаку не ходят…

Я отыскал глазами Костю. Он и Саня со своей сестренкой Леной сидели среди ребят и широко раскрытыми глазами смотрели на рассказчицу. Интересно бы знать, о чем думал сейчас мой сын-фантазер? Но я уверен, что слова Ефросиньи Никитичны насчет черной работы не прошли мимо его ушей.

Задумчиво слушал и тот паренек, который просил рассказать про подвиги.

— Так вот и стали окопы нашим домом. Рядом с бойцами очутились и мы, жены и матери военных, и наши малые ребятишки тут же. Вот этому Сереженьке тогда и двух годков не было, только-только ходить научился и начал первые слова лепетать. Вроде бы несмышленышем должен быть, а только и поплакал, когда первая бомба разорвалась около дома, а в окопах и голоса не подал и маму не звал. Такое, наверно, понятие появилось: маме некогда, мама раненого обихаживает, голову ему бинтует… В первый-то день тяжеленько нам было: семь атак отбили. Бьем врагов этих, а они лезут и лезут, и нет им ни числа, ни счета. А к вечеру утихомирились: наверно, синяки да шишки принялись считать, силы подтягивают, чтобы нас сковырнуть, потому что наша застава стояла на холмике и тут крест-накрест перекрещивались дороги, а справа и слева болотца были — по ним-то не так хорошо наступать. Танкам в болотах плюхаться совсем неспособно, да и артиллерия-то не больно разбежится. Нет, очень это было нужно фашистам — сковырнуть нас. И ничего они не жалели: ни снарядов, ни бомб, ни живых людей… А на второе утро двинулись на нас вражеские танки.

Ефросинья Никитична отпила глоток воды, глубоко вздохнула и продолжала:

— Павел-то Степанович догадывался об этом и подготовил людей, чтоб встретить эти танки как следует быть: в нужных местах расставил бойцов с гранатами, горючими бутылками и противотанковыми ружьями… Господи, что только было в этот день! Скажи бы раньше — я бы не поверила, что человек может вынести такое… Вот слушайте-ка: был у нас такой паренек — боец Ваня Кручинин — веселый, голубоглазый, плясать был мастер. Стоял он в окопчике возле самой дороги, которая шла с вражеской стороны.

— Тогда вроде и ты была там, — вставила Мария Васильевна.

— Ты, Машенька, тоже не в прохладном местечке отсиживалась, — возразила Ефросинья Никитична. — С той стороны к нашей границе лесок подходил этаким клином. Так вот рано утром из этого клина выползают черные чудища с белыми крестами — дюжина вражеских танков, да прямехонько по той дороге, возле которой был окопчик Вани Кручинина. Дорога узенькая, по бокам — глубокие канавы… Ваня приготовил горючие бутылки, гранаты. Глаза стали колючие, ледяные — не жди от человека милости, когда у него глаза делаются такими. Ну и вспыхнул первый танк. Стали выскакивать из него перепуганные люди. Успокаивать их — это уж была моя забота… Задние танки замешкались на минуту. Ванюшка тем временем вторую машину подпалил. Тогда остальные стали расползаться с дороги, иные пятиться начали. А вокруг Ваниного окопчика так и кипит, так и стонет матушка земля — танки палят из своих пушек… Одолели канавы, рассыпались по полю да в обход нам. Кто-то из наших еще одну машину угостил как следует — вроде юлы закрутилась на месте на одной гусенице.

17
{"b":"543850","o":1}