ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Нет, из Союза?

– Из Коми. Из Череповца призывался.

– Скажи, а дальше могли бы отбиваться?

– Ну, патроны еще были. Мало, правда. Гранаты еще были.

Глаза? Нет, не глубокие, усталые: ну, все? Расспросили? И зачем мы вам, товарищ майор, нужны? С младшим сержантом Сигиздиновым…

Кабульская пересылка, август 1988 г.

С самолета на бал?

или Последний Новый год шурави

А потом… Стопки и кружки, крышки от фляжек и мерные медицинские стаканчики – сдвинули разом. Не предотвращенный никакими инструктажами фейерверк расцветил черное небо мириадами трассирующих конфетти. Одуревшая лентопротяжка в сотый раз затянула: «Мы уходим, уходим…» Да будет последним на чужбине этот восемьдесят девятый! С Новым годом! Прозит! Чиэрс!

* * *

21 час с минутами. 31 декабря. Афганистан. Знакомый зигзаг бетонки. Аэродромной морзянкой мигает буква «Ш» – Шинданд. На каждом изгибе дороги закутанный в одеяло сорбоз опасно вскидывает автомат. «Аз феркее шоурави» – «Я из советской дивизии». Голубая ооновская наклейка на ветровом стекле уазика. Едем провожать последний борт – на Союз. Молчим: старший наблюдатель поста ООН – австрийский подполковник, его помощник – майор из Непала, водитель Степанов (Степа) и я – офицер по взаимодействию с военными наблюдателями ООН.

Задача ооновцев – с точностью до человека отслеживать вывод нашего ограничивающегося с каждым днем контингента. Сегодня уже дважды были на аэродроме, проводили два борта. Сколько их – интернационалистов – в предвкушении скорого дембеля готовятся «по-боевому» встретить Новый 1989-й? Уже дома, в Союзе, но под бдительным оком отцов-командиров – из числа не вызвавших в Ташкент своих жен.

Ах, как утром своих провожал автобат! Колонна КамАЗов-шаланд надрывала сирены, пока не слился с небом серебряный крестик Ан-«двенадцатого». Ооновцы – не то что хмуры, так уж получилось: завтрак был в ужин, сели обедать – звонок, вперед – считать. А от ужина отказались – хотели организовать свой. Вообще-то с этими делами у них строго: и со счетом, и с трехразовым питанием… Этот рейс – дополнительный. Выводится часть госпиталя, кажется, терапия. На поле много медиков, нервных гражданских летчиков в синей, совсем забытой здесь форме: «Кому там наверху понадобилось посылать самолет под Новый год?» Хорошо, еще нет журналистской братии, их перед посадкой собирают по всему полю, а аппаратуры столько, что, кажется, легче танк загрузить…

Впрочем, время еще есть. 21.40. До Нового года больше двух часов… Быстрее бы со списками… Главный воздушный эвакуатор из штаба 40-й армии подполковник Яковлев бойко направляется к ооновской машине: «Готово, всего – 85, из них офицеров… итого за сутки – 154… проверьте, подпишите…»

– Погодите, подполковник, – степенный австриец с блокнотом выбирается из уазика, – во-первых, не 154, а 145, во-вторых…

– Я и докладываю: 145 – рядового состава и 9 – врачей…

Местное время – 22 часа без минут…

– Позвольте, господин подполковник, с врачами – 145, а те 9 – корреспонденты, вне списка…

– Начнем сначала… утром: рядового состава – 67, офицеров… еще 17, которых мы провели как вчерашних…

Двадцать два часа двадцать минут. До Нового года…

– Майор, переведите господину Яковлеву… Я буду докладывать в Кабул… Женева…

– А у меня начальник – генерал Громов…

– …а господин Шеварднадзе генеральному секретарю Пересу де Куэльяру…

Двадцать два тридцать пять…

– Это вы задерживаете вылет… я могу и без подписи… через 30 минут коридор закрывается… все равно ведь выходим… Все. 154. И с Новым годом…

Самолетный прожектор уныло освещает нестрогий строй. Кто-то долго надевает бушлат. Кто-то перебирает свой фирменный чешский дипломат: парфюмерный набор, мельхиоровый перстень, дембельский альбом с наклеенным на обложку благодарственным напутствием Наджибуллы… Ну, сколько еще ждать? Двадцать три часа ноль пять минут… Военно-политический кризис местного значения вступает в стадию развязки: «Боря, спроси у ооновцев, как они насчет жареной картошки? У меня в батальоне еще и солененькие лисички, знаешь, как по-английски “лисички”»? – дипломатично намекает на большее начмед дивизии майор Антонов… Педантичный австриец обдумывает предложение: «Вообще, конечно… надо бы с коллегой посоветоваться». Мнение «коллеги» читается в глазах: явное «за».

Подполковник в голубом берете медленно – уже для проформы – достает ручку, отвинчивает колпачок… что-то еще пытается объяснить, но его заглушает гул самолетной турбины… «У кого – вспышка? Давай, сфотографируемся на память. А теперь, Степа, жми за “санитаркой”»…

Грохочущая магнитофоном палата – самая вместительная в медсанбате: последних раненых эвакуировали с госпиталем. Полчаса назад. На каждом квадратном метре стены – нарисованные елки. Ох, как хотелось видеть ее живую! Несколько сдвинутых буквой «П» парт, накрытых застиранными, но накрахмаленными простынями. Посередине, на тумбочке – «кремлевская елка». Так написано на листке, приколотом к высохшему букету. В нем подобие верблюжьей колючки, окаймляющей «бывшие» цветы. Их – свой свадебный букет – принесла бойкая Маринка Саид – медсестричка, недавно вышедшая замуж за афганского гэбэшника. В Афганистане нет цветов. Эти привезли из Кушки. «Главная елка» украшена ватой, нитками мулине и чертиками, сплетенными из трубок от капельниц. Зато стол – слава Аллаху! – воистину православный: и с жареной картошкой, и с лисичками. Блюдо от шеф-повара – полуманты-полупельмени. А уж чего налить… «Маринка, дай “сиську”! (лимонад SiSi в диковинной тогда для нас банке из алюминиевой фольги). Командир, выруби на фиг Горбача, пора считать!» – «Восемьдесят, восемьдесят один, восемьдесят два… восемьдесят восемь… И под нарастающий гул – все хором: ВОСЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТЬ!!! А потом…

* * *

С Новым годом! Где бы вы сегодня ни находились: полковник в отставке Яковлев, генерал-майор медицинской службы Антонов, бывший военный наблюдатель ООН Рейнтхофер и ты, водитель рядовой запаса Степанов… Может, в наступающем году отыщется и сгинувшая в талибское лихолетье украинская афганка Маринка Саид, в ту новогоднюю ночь так задорно спывавшая «Ты ж мэнэ пидманула»…

Шинданд, Афганистан,
1988 – 1989 гг. – Петербург, 2006 г.

Девять дней февраля

Знамя в тубусе.
Дежурный БТР перед штабом.
Забеленные стенды с призывами.
Резкие порывы ветра
разносят по опустевшим дорожкам
разорванные картонные коробки.
Прощайте.
Пустой аэродром.
Использованные гильзы ракет-ловушек.
…сегодня на Кабул что-нибудь будет?
Смена ооновцев. Мэйджер Борис. Лиэйзн офисер.
…один «горбатый» на Ташкент. 200 человек всего.
Пронзительные сирены КамАЗов.
Колонной выруливают со стоянки.
Автобат провожает раненых. Домой.
…уже эхо.
Когда я вернусь и Ташкент мне объявит о рейсе,
Пускай на узбекском, но все же родном языке,
Растают, затихнут разрывы душманских эрэсов,
Я вспомню о строчках на этом тетрадном листке.
«Мы уходим, уходим, уходим, уходим…»
В последний раз.
Завтра будет: вышли.
На трезвую голову не придет.
Пристрелят завтра, а пока высплюсь.
6 февраля. 7.03. Последний восход.
Единственная в Шинданде аллея.
Посажена нами. Девять лет назад.
Колючие ветки.
Остается.
Память выталкивает на поверхность самое-самое.
15 декабря.
Грозная толпа.
Идущая, направляемая, устремленная.
Белые чалмы, черные повязки, рваные бушлаты, поношенные пиджаки.
Долго расставляли охрану у оружия.
Сандалии и кроссовки на босу ногу.
Останавливались в кустах. И снова шли.
Сели.
Под торжественными портретами Маркса и Ленина
щуплый мулла зычным простуженным голосом
распевал выворачивающие душу аяты.
Траурная месса по погибшим от землетрясения в Армении.
Мурашки по спине.
Жалобная песня двигателя.
Зато погода бодрит.
Афганская колонна с продовольствием и горючим.
Заночевавший в грузовике водитель-пуштун
сосредоточенно совершает утренний намаз.
На раскрашенном под лубок кузове
витиеватая надпись: «Аллах даст все!»
Пришло на память:
– Что везешь? –  Рис.
– Откуда? –  Из Кушки.
– Так кто его дал? –   (улыбается) Аллах.
– Скажите, майор, а что вы делаете со своими мусульманами, если они хотят вступить в партию?
– Операцию, обратную обрезанию.
Английский журналист.
– С каждым приездом я вижу здесь все больше оружия и разрушений.
Я был в Афганистане уже трижды. Сейчас в четвертый…
– Ее Величество должна вами гордиться…
Для нас Афганистан – боль.
Для них – шахматная доска.
Черные тени машин медленно переходят со скалы на скалу.
Расплывающиеся в зимней дымке фиолетовые горы.
Холодные краски последнего утра.
На ходу из машины в машину передают спички.
Не останавливаясь.
Проходим Адраскан.
Вывеска на русском языке:
«Управление Царандоя».
Удержатся ли?
Революцию не делают
с четырехчасовым перерывом на обед.
И пятикратным намазом.
Тишина. Ни души.
В пустом небе беззвучный вертолет.
Когда я вернусь и доверюсь проверенным картам
Вполне безопасных воздушных наезженных трасс,
В газете прочту, как там было у нас под Шиндандом,
И вспомню, как было на самом-то деле у нас.
Перебивает команда в наушниках:
– Пахарь. Я – Раскат. Увеличить скорость.
Впереди обстреливают эрэсами.
Докладывай через каждые десять минут…
Герат.
Взрослых мало.
Дети машут.
Постарше – пытаются на ходу снять детали с проходящих машин.
Кажется, вот этому в прошлый раз подарили собаку.
Что запомнят они?
Холод. По ночам втихую спиливают сосны.
Повсюду ишаки с дровами.
Несколько дрожек-такси у поворота к лицею.
На дугах – пурпурные цветы из поролона.
Поразительно ярко.
К черту блокнот!
Запоминать, запоминать как можно больше.
Ожила сценка.
Лицей.
Портрет Авиценны.
Европейская косметика на лицах обворожительных преподавательниц.
Без паранджи!
Подтянутый директор в накрахмаленной сорочке.
Литературный фарси. Мягкая английская речь.
Можно ханум задать вопрос?
– Аллах с вами, ее сегодня же зарежут.
Последняя гератская застава.
Еще наша.
Обстреливали здесь.
Последний раненый: капитан Лисовский.
Погибший? – Наверное, Андрей Шишкин.
29 января. Разбился.
Что там, на востоке, не знаю.
– Товарищ майор, разрешите обогнать?
– Я тебе обгоню…
Ни на метр с бетонки.
Опытный.
Ослепительные снега Рабати-Мирза.
Серебряное небо над перевалом.
Отличие от Терскола состоит в том,
что там нет сожженных машин.
Постепенно погружаемся в туман.
– …и еще запишите:
рядовой Теркин, такелажник…
Две недели перетаскивал машины. А у самого – желтуха.
– Как зовут Теркина-то?
– Василий. Отчества не знаю.
Потихоньку, Ваня, потихоньку.
Осталось до Родины недалеко.
Возвращение к бетону – постепенно и безэмоционально.
Как сквозь сон.
Может, устал.
Повсюду машины:
живые и мертвые.
Мелкий полудождь-полуснег.
Когда я вернусь, непривычно погоны покроют
Метельные искры московской хрустящей зимы,
И гул эскалаторов вдруг наконец успокоит,
А после приснятся забытые детские сны.
В умиротворенном небе длинный косяк журавлей.
Как небесное отражение последней колонны.
Домой.
Турагунди.
На той стороне уже свои: Кушка.
Оборачиваюсь к пулеметчику.
Молчит.
Еще один образ из прошлого.
Сквозь покачивающуюся ленту крупнокалиберного пулемета
злое лицо военторговской продавщицы.
Глаза под цвет экрана микрокалькулятора.
Встали.
Девять верст до границы…
В утреннем гвалте очередная колонна готовится к пересечению.
Открытая дверь БМП:
маленький телевизор,
разбросанные банки с гречневой кашей,
новое обмундирование,
бутылки с машинным маслом
и много сахарных брикетиков, похожих на домино.
Задержали душмана.
В кошелке: деньги – заработал,
несколько пачек американских сигарет – хотел обменять,
граната с растяжками на колышках – нашел.
А почему колышки чистые?
Сволочь!
Нескончаемо долгие девять дней.
Место работы – нейтральная полоса.
Машина с флагом ООН.
Наши пограничники отдают честь.
Сидит афганец в фуражке с зеленым околышем.
Мимо грохочут последние колонны. Считаем.
Надписи на люках: Башкирия, Червоноград, Свердловск…
Ищу глазами: наконец, Ленинград.
Грязный танковый тягач.
Впервые за Афган.
Но больше: Имени… Имени… Имени…
Пламя над звездочкой.
«Я вернулся, мама!» —
Транспарант на КамАЗе-шаланде.
Следы от осколков на кабине.
А я еще здесь.
Когда я вернусь и проступит в лиловом тумане
Седой триумфальною аркою Охтинский мост,
Наверно, скажу постаревшей, взволнованной маме,
Что я все такой же, вот только немножко подрос.
Ежедневно возвращаюсь на «девятую версту».
Знакомый ряд дуканов.
Мигает беззаботная звездочка между раскрытыми створками бывшего железнодорожного контейнера.
Орешки-фисташки, гранаты-апельсины,
туалетная бумага и открытки с пакистанскими красавицами.
Шестилетние бачата —
хотелось бы сказать – дошкольники…
какая тут школа! – доверительно-заговорщицким шепотом:
– Камандон, щто нада, щто хочешь?
И сразу: – Давай бакшиш. Шапку давай.
«Хорошо» – знают в цензурном и матерном вариантах.
«Плохо» – только в матерном.
Солдаты-несолдаты
с автоматами за спиной и четками в руках.
Такое впечатление, что встали пройтись,
чтобы размять ноги, затекшие от долгого сидения.
Бесцельность в лицах.
При сиюминутной озабоченности: продать-обменять.
Откровенность афганского полковника:
Революция – хорошее дело.
Мы – плохие.
Утро 15 февраля.
Мягкая фланель парящего снега.
Прощание. Прощение.
Возбужденная суета последних сборов.
– Передай ооновцам, чтобы быстрее сворачивались.
Колонна на подходе.
– Дуглас, давай нож. Срезаю антенну.
Последний переполненный уазик.
Метры, метры.
Пограничники вышли из будки.
Неужели, это все?
Пульсируют мысли.
Мы выполнили женевское соглашение.
Они – нет.
Будут ли нас теперь приветствовать – «Рот Фронт»?..
Что с нами сделал Афган?
Может, он станет паролем, чтобы не заблудиться в лабиринтах жизни?
Может, его шепотом прозвучали такие истины, на которых будем воспитывать наших детей?
Машина останавливается.
У самой таможни.
Выходим вместе.
Полковник докладывает генералу.
Его обнимают, уводят.
Мы остались последними.
Слева от меня: старший наблюдатель поста ООН подполковник Альфред Туатоко, Фиджи, справа – наблюдатель майор Дуглас Майр, Канада.
Метры пешком.
10.10.
Бросаются журналисты.
Что вы можете сказать о выводе советских войск?
Перевожу.
Папахи, кокарды, разноцветные шарфы, кинокамеры, диктофоны…
Глаза сфокусировались в одной точке:
улыбающиеся, слезящиеся, слезящиеся…
Замершие на мгновения и готовые разрядиться в гомоне и заботах
первых минут, самых первых минут мира.
Отвечает Майр:
Насколько мне известно
(Пауза)
В западной части Афганистана
(Пауза)
Советских войск
(Пауза)
Не осталось…
Кажется, за спиной не только Афганистан,
эти сумбурные девять дней в пограничном местечке Турагунди…
Неужели этот полосатый шлагбаум
отсечет и испанцев тридцать шестого,
Че Гевару шестьдесят пятого?
И только снег,
одинаковый тут и там,
медленно тает на губах и ресницах…
Девять верст до границы,
Девять лет позади…
Все застелено белым туманом.
Легкий снег серебрится
Над Турагунди.
Белый, белый. Над Афганистаном.
Он бесплотен и тих,
Как иконный триптих…
Вот уж точно: не хлебом единым…
Ну а снег все летит
Под свирельный мотив,
Покрывая следы и седины.
…нотный скомканный лист…
Позабыть обо всем…
Просто время пришло возвращаться.
Снег наивен и чист.
Неслепящ, невесом.
А глаза почему-то слезятся.
Первая остановка автобуса на Кушку.
Теперь все.
Точка
Турагунди – Кушка,
февраль 1989  г.
6
{"b":"543851","o":1}