ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Подольская губерния черноземная, плодородная, тут растет прекрасная пшеница. По соседству с нашей хатой было великолепное имение Балашова с чудным парком и усадьбой. Хозяйство в имении хорошо налажено. А рядом живут крестьяне в самых примитивных условиях. Владелец нашей хаты видно был когда‑то зажиточным мужиком. У него под навесом еще стояли и повозки и земледельческие орудия, но ни лошадей, ни скота больше не было. Землю свою он сдавал в аренду. Прекрасный огород возле хаты страшно запущен, но благодаря плодородию почвы там среди сорных трав растут еще неплохие овощи. Жизнь этой семьи была самая примитивная. Порядка в ней не было никакого. Ни обеда, ни ужина часто совсем не готовили, брали кусок хлеба, а с огорода случайный огурец — вот и вся еда. Когда им попадали в руки деньги, и хозяин и его жена напивались до-пьяну. Они в деревне не были исключением. Я не раз видал по праздникам валявшихся на дороге в грязи пьяных мужиков и баб. Все это резко отличалось от того, что я видел в деревне во время моего детства. Деревня видимо разлагалась. Спокойствия не было. По соседству жил стражник. Он вероятно боялся за свою жизнь. По ночам он выходил из своей хаты с ружьем и стрелял в воздух, чтобы показать, что он бодрствует.

Правительство в то время готовило земельную реформу. Предполагалось выселить более зажиточных крестьян на хутора в расчете на то, что они составят консервативную часть населения, на которую правительство сможет опираться. Но малоземельные крестьяне от этой реформы не выигрывали. Это они впоследствии пострадали от большевистской революции и Сталинской коллективизации. Помню, под впечатлением деревни Подольской губернии я рисовал моим друзьям картину будущей русской революции. Предсказывал уничтожение помещичьих усадеб и истребление интеллигенции. Никто не принимал всерьез мои мрачные предсказания, но впоследствии действительность превзошла все мои пессимистические предположения.

Волнения, связанные с моим увольнением, усиленная работа по приготовлению к печати курса сопротивления материалов и неудобства деревенской жизни утомили меня. За лето мне не удалось сделать ничего нового. В Петербург я приехал в подавленном настроении. Нужно было искать квартиру для устройства семьи и в то же время было совсем неясно, каковы будут мои заработки. Главные занятия я нашел в Электротехническом Институте, где мне поручили читать курс сопротивления материалов. Взял также несколько часов занятий в Политехникуме. Занятия эти были по кинематике механизмов, а не по моей специальности и требовали утомительных поездок в Сосновку. Взял только для заработка и это меня угнетало. Неприятно было также попасть на положение начинающего преподавателя после независимого положения, которое я занимал в Киеве. Мне было тогда только 32 года, а казалось, под влиянием всех этих огорчений, что моя научная карьера уже закончилась и я не смогу вновь достигнуть лучшего независимого положения.

Я поселился на Аптекарском Острове против Электротехнического Института. Моим ближайшим соседом оказался физик Эренфест, с которым меня познакомил Иоффе. Эренфест по окончании Венского университета переселился в Гёттинген и там успешно работал по теоретической физике. Ему, как еврею, было трудно делать академическую карьеру в Германии и он решил отправиться в Россию, в Петербург, где после введения «Академической Свободы» заметно увеличился интерес к физике и группа молодых физиков во главе о Иоффе играла заметную роль в работах Русского Физического Общества. В эту группу вошел и Эренфест. Он был большой знаток новых течений в физике и прекрасный лектор. Его доклады всегда привлекали большое количество слушателей.

Получить профессуру или хотя бы преподавательское место ему не удалось. В то же время он видимо любил преподавать и объяснять и мы условились встречаться по утрам в ботаническом саду, где в это время обычно не было посетителей и где на чистой поверхности снега можно было выполнять палочкой нужные чертежи. Тут он мне прочел ряд лекций по новым тогда вопросам, таким, как теория относительности и теория квантов.

Весной 1912 года снег в ботаническом саду стаял, лекции прекратились, Эренфест получил профессуру и покинул навсегда Россию.

К концу 1911-1912 учебного года положение вещей значительно улучшилось, улучшилось и самочувствие. Я опять успешно занялся научной работой и кроме того сделал ряд докладов в обществе инженеров технологов. В Петербурге существовала большая промышленность, много заводов и на мои вечерние доклады явилось немало инженеров практиков. Меня заняли эти доклады и я тогда же подготовил и напечатал существенные части этих докладов под заглавием «Вопросы прочности в турбинах».

Поездка в Англию

Настало лето 1912 года. Трудно было оставаться в Петербурге и вот, взявши из банка премию Журавского, мы отправились заграницу. Бо́льшую часть лета мы провели в Сильваплана, Верхнем Энгадине(Швейцария). Жили в отеле Корвач. Хозяйка рассказывала, что когда‑то Ницше жил в ее доме и показывала в гостиной старое кресло, на котором философ любил сидеть. Мы встретили тут Деппа, профессора Петербургского Технологического Института. Он приезжал в это место уже 20 лет подряд и был от него в восторге. Нам же Сильваплана сначала не понравилась: почти никакой растительности кругом, а главное — холод, к которому мы были совершенно неподготовлены, не имея ни теплого белья, ни теплой одежды. 20‑го июля, помню, тут выпал глубокий снег. Дома, зимой, в глубоких калошах и теплом пальто мы снегу не боялись, но ходить по снегу в летнем костюме — это совсем другое дело. А главное в отеле и не думали топить, да еще держали окна открытыми. Несколько дней нам пришлось плохо, по потом мы попривыкли и погода потеплела. Стало веселей и я уже мог заниматься.

Тут написал работу о больших прогибах круглых пластинок. Для получения результатов применил арифметическое интегрирование, требовавшее много вычислительной работы. Этой работой я спасался от уныния и холода. Были и теплые приятные дни. На большой высоте не жарко и легко ходить. Ходили в Сильс-Мария и Фексталь — долина с чудными цветами. Сделали больше 30 километров, но не устали. Помню подъем на Фуоркла Сюрлей (2.760 метров). Поднялся на 1.000 метров за 3 часа без всяких затруднений. Вид с горы был чудесный!

В середине августа мы покинули Сильваплана и на почтовых лошадях через перевал Малойа спустились в Италию к озеру Комо. Поездка была очень интересной. В несколько часов из холодной Сильваплана мы попали в жаркое Менаджио, где перед нашим отелем росли пальмы и цвели разные невиданные цветы. Перемена была очень резкой. Тут не хотелось ходить и мы по целым дням сидели на террасе, любуясь озером. Но долго нам тут оставаться было нельзя. Я стремился на математический конгресс в Кембридже.

Это была моя первая поездка в Англию. Знал язык настолько, чтобы читать научные книги, но говорить и понимать англичан не мог. Это, конечно, затрудняло поездку, но все же добрался до Кембриджа во время. Приехал туда вечером. Членов конгресса поместили в студенческих комнатах разных колледжей. Я оказался в Колледже Ст. Джонс. Студенческие условия жизни в Англии показались мне роскошными по сравнению с русскими. Студент имел хороших две комнаты, приемную и спальню и небольшую комнату, где он мылся и брал холодную ванну. Я прожил тут неделю. Хотя это был еще август, но за все время Конгресса было холодно и немало дождя. Мои ноги постоянно были мокрые, что неприятно, но однако много интересных впечатлений. В первое же утро по приезде оказался во время завтрака за одним столом с А. Е. Лов, Хорас Ламб и Леви Чивита, который выглядел в то время маленьким, худым и нервным человеком. К сожалению, недостаточное знание языка помешало мне ближе познакомиться с этими людьми. По той же причине я не мог также принять активного участия в докладах, а у меня уже было опубликовано в России немало работ, которые из‑за языка оставались для членов Конгресса неизвестными.

25
{"b":"543882","o":1}