ЛитМир - Электронная Библиотека

У Хью были и другие заботы: грубые манеры его клиентов и скверное качество хлеба. Однажды он сжег ломоть хлеба, собрал пепел и растворил его в воде. На дне остался осадок каменного порошка. Он был достаточно мудр, чтобы ссориться с мельником из-за результатов своего опыта, иначе его обвинили бы в колдовстве. Он просто догадался, что рабочие поверхности новых жерновов, недавно доставленных на мельницу, были недостаточно ровными и крошились, что сказывалось на качестве муки. Он предположил, что ее качество улучшится и достигнет хотя бы французских стандартов, когда жернова приработаются. Во всяком случае не в его силах было изменить положение.

Да и оливковое масло стоило дорого. Часто в него подмешивали воду, и чтобы от нее избавиться, приходилось кипятить масло. Или в нем плавали мелкие веточки и кусочки коры, тогда его нужно было профильтровать. Иногда масло было загрязнено солью, и с этим он не мог ничего поделать. Такое масло не годилось для его целей, и ему приходилось пополнять запасы.

Хью со своим турецким слугой и двумя неотесанными подмастерьями-французами возвращался домой после недели, проведенной в замке богатого английского клиента, который отказался ремонтировать свои доспехи в руанской мастерской. В замке были плохой кузнечный горн и мягкая наковальня. Иисусе! Они что, ожидали, что он потащит с собой свою прекрасную закаленную наковальню в путешествие протяженностью десять лье[2]? И все же он почти сожалел, что не сделал этого. Работа бы очень упростилась. Но английский лорд хорошо заплатил и высказал свое удовольствие, особенно от меча. Хью пренебрежительно фыркнул. Вот если бы он работал в своей мастерской с ее оборудованием, он бы показал английскому лорду такой меч, что у того глаза вылезли бы на лоб. Хью старательно объяснил Абдулу, что меч был достаточно хорош для англичанина. Абдул величественно кивнул головой и сказал, что он того же мнения, что и его господин.

После того как проехали барон де Рец и его люди, Хью заметил, что мальчик осторожно повернул голову и видя, что путь свободен, выбежал на середину дороги. Он не походил на нищего. Он дружески общался с духовенством, спрятался от дворянина на коне, а теперь приближался к бюргеру на муле.

Угрюмое выражение оружейника и темное чужеземное лицо турка испугали мальчика так, что он забыл простой наказ священника и, запинаясь, выговорил обрывки из более сложного:

— Когда во славу Господа закончится и возобновится, — произнес он, — следует молчать до тех пор.

Хью и его слуга перекрестились. Бедный юноша, он не нищий. Он просто маленький безумец.

— Прочь с дороги, дурак! — с нарочитой свирепостью крикнул Абдул, взявшись за украшенную драгоценными камнями рукоятку кинжала на поясе и наклонив к мальчику увенчанную тюрбаном голову.

Пьер заплакал:

— Но монах сказал, что, может быть, вы возьмете меня к себе домой. Я хочу есть и у меня нет дома.

— Какой монах, мальчик? — спросил оружейник.

— Монах Изамбар.

— Что за Изамбар?

— Отец Изамбар де ла Пьер. Он с другими монахами идет перед бароном де Рецем.

— Правильно, — подтвердил оружейник.

— Он сказал мне, чтобы я обратился к оружейнику Хью из Милана, а он поговорит с вами позднее.

— О! Он назвал тебе мое имя!

— Он сказал, что это будет хорошо, но он также сказал, — здесь Пьеру пришлось собраться с силами, чтобы произнести худшее, — что мне не повредит пост сегодня, потому что сегодня день печали. Но я хочу есть и в печальные дни.

Хью из Милана улыбнулся и ответил:

— Должен сказать, что ты не выглядишь голодным. Я никогда не видел таких милых ясных глаз.

— Это лихорадка, мастер, — вмешался турок.

— Лихорадка, юноша? Не будем о болезнях. Посмотри-ка на свои руки. Ты что, разводил огонь?

Его добродушное подшучивание, а не слова или тон, которым они были произнесены, сделало свое дело. Пьер зарыдал, и это не могло не вызвать жалости.

— Подними его, Абдул, — приказал оружейник. — Я хотел только немного пошутить.

Слуга мощной рукой обхватил мальчика за талию и поднял его на своего мула.

— Так-то, мой милый. Ну успокойся, малыш. Тише ты, золотоволосый франк, а то злой барон…

— Хватит, Абдул!

— Извините, господин. Тысяча извинений. Мне следует держать язык за зубами. — И он вытер мальчику слезы своим рукавом.

— Теперь тебе лучше?

— Мне хорошо. Я заплакал из-за огня.

— Какого огня, дитя?

Пьер рассказал им, перескакивая с одного на другое, о событиях прошедшей ночи. После рассказа о трагедии оба мужчины приумолкли.

— Вот как я обжег руки, — добавил Пьер, как бы извиняясь.

— Ты хороший мальчик, — ласково произнес оружейник. — Но я бы тебе помог в любом случае, раз об этом попросил отец Изамбар.

— Господин, — с достоинством обратился Абдул к Хью.

— Да, Абдул?

— Я должен признаться вам. У меня в тюрбане есть финики.

— Как не стыдно!

— Мне стыдно. Это старая привычка.

— Сколько раз я говорил тебе, что не следует носить еду таким варварским способом. Тебе мало неприятностей, которые ты уже имел из-за своего тюрбана? Ты хочешь, чтобы люди подумали, что ты колдун, умеющий в любое время дня извлекать чужеземные тропические фрукты, не подверженные гниению и пропитанные сладостью, но не медом? Половина жителей Франции все еще боится фиников. Много ли у тебя осталось?

— Немного, мастер. Я ел их ночью.

— Ну ладно, дай их мальчику. Только сначала я попробую один или два, чтобы убедиться, что они не испортились.

— Это мудрая предосторожность, господин.

Абдул спокойно поднял руку и достал из тюрбана маленький сверток, завернутый в необыкновенно тонкую глянцевую кожу. Когда он развернул сверток, Пьер увидел около дюжины удивительных коричневых фруктов. Они не выглядели привлекательно, однако издавали такой соблазнительно сладкий аромат, что голодный желудок Пьера весь сжался. Оружейник съел один финик, потом второй, третий.

— Они не испортились, — с сожалением произнес он. Больше не было необходимости пробовать, и Абдул положил финик в рот Пьера.

— В середине есть косточка, — сказал Абдул. — Не ешь ее, но и не выбрасывай на дорогу. Многие люди никогда не видели косточек, которые находятся в сердце этих безобидных и питательных фруктов, и могут испугаться, увидев их. Сохрани их, как это сделал господин, или в крайнем случае позволь мне бросить их в кусты, когда никого не будет поблизости.

— Это мудрая предосторожность, Абдул, — сказал Хью с лукавой усмешкой. Владелец и раб, господин и слуга, они так долго жили вместе, что почти умели читать мысли друг друга.

Впереди, через головы барона де Реца и его людей, они увидели курьера, облаченного в великолепную церковную ливрею епископа Бове[3] и ведущего за собой коня без всадника. Он подвел коня к Изамбару и его монахам. Спустя мгновение Изамбар уже был на коне и вместе они унеслись в направлении Руана, обдав людей пылью и камешками из-под копыт.

Глава 3

Монотонный ритм неспешной походки мула, ощущение тепла в желудке от сладких фруктов, возможность прижаться к сильному телу Абдула и горячее солнце, светившее на непокрытую голову мальчика, усыпляюще подействовали на него, и когда они въезжали в Руан, он крепко спал.

Все улицы были заполнены молодежью и стариками, здоровыми и дряхлыми, горожанами с женами и детьми вплоть до грудных младенцев, монахами из разных монастырей, небрежно одетыми студентами, нищими, ворами, крестьянами из близлежащих районов и марширующими отрядами копьеносцев и лучников, главным образом, англичан, чьей задачей было поддержание порядка в этом столпотворении. Они без труда справлялись с этим. Лавки были закрыты. Повседневная жизнь прекратилась, как во время праздника, но праздничного настроения, которое обычно царило во время казней, не было, потому что большинство французов верили в божественную миссию Девы.

вернуться

2

1 лье = 4,5 км (прим. перев.).

вернуться

3

Бове — город на севере Франции, примерно в 70 км восточнее Руана (прим. перев.).

3
{"b":"543891","o":1}