ЛитМир - Электронная Библиотека

К северу от древнего города жил свирепый полухристианский народ — болгары. Далеко на юг, от Каира до Танжера, и на запад до холодной непознанной Атлантики простирались Египетский, Арабский и Мавританский султанаты. Они часто сражались друг с другом, но их объединяла жестокая и воинственная религия — ислам. По другую сторону узкого Босфора, где сильный человек мог переплыть из Европы в Азию, жили ужасные турки.

Западные страны находились далеко и были заняты своими войнами. Ни одного из европейских государей не заботили усыхающие границы Восточной империи, которые с каждым годом теснее и теснее сжимались вокруг живописной и сказочно богатой столицы.

На самом деле Папа Римский и Восточный Патриарх предвидели опасность, угрожавшую христианству. Была заключена непрочная и поверхностная уния двух великих христианских церквей. Но дающие обет безбрачия священники Запада полагали, что греческие священники женятся и плодятся как кролики. Православные священники Востока были убеждены, что европейские варвары служат лицемерную мессу в перчатках с надетыми поверх перчаток кольцами. Ни священнослужители, ни народы не хотели отказаться от своих предубеждений и объединить силы в борьбе против общего врага их веры.

Если не считать Трапезунда, расположенного далеко на Востоке на берегу Черного моря, Константинополь был одиноким в своей пышной дряхлости, лишенным друзей островом христианства, медленно погружающимся в пучину язычества.

Богатая старинная империя, как и богатый старый человек, любит вспоминать молодость, когда она была бедна, сильна и безрассудна. Эта тоска по старине проявлялась при императорском дворе, где продуманный до мелочей церемониал и величественные одеяния сознательно копировали изящество древней Византии и в какой-то степени определяли стиль одежды процветающих горожан.

Никто не верил, что город, существующий более тысячи лет, когда-нибудь может в самом деле пасть. При своей слабости греки в Константинополе, как и в Трапезунде, вынуждены были хитрить и изворачиваться.

Михаил Кантакузин, сидящий на парчовой подушке на мраморной скамье в прекрасном саду позади белоснежной виллы в сердце города и внимающий чтению своего рослого сына, не выглядел ни нуждающимся, ни жадным греком, которого столь возбужденно и неадекватно описал капитан.

В тени под портиком со скульптурами стоял слуга, готовый по его хлопку в ладоши или возгласу подать напитки или фруктовый сок. Посредник был одет в длинную свободную тунику из прохладной хлопковой ткани; среди всех христиан только восточные греки умели прясть и ткать из хлопка ткани, подобные шелку; они были исключительно мягкими, нежнее шелка или шерсти, особенно в летнее время. На ногах у него были голубые открытые сандалии с перламутровыми застежками, совершенно непохожие на длинные остроносые кожаные туфли европейцев. Его тонкую талию окружал пояс из гибкой русской кожи с ушками, к которым можно было бы прикрепить саблю. Но греческие джентльмены не разгуливали по улицам своей неприступной столицы, гремя саблями. Его тонкое лицо было чисто выбрито, а волосы коротко подстрижены.

Один из сотен золотых куполов, рассеянных по городу и приводивших в отчаяние западных архитекторов, которые рассматривали и замеряли их, но не могли повторить их в Европе, отражал золотистое сияние на старинный фонтан в садовой ограде. В этом золотистом свете бронзовая голова злобного рогатого сатира, покрытая зеленой патиной веков, выплевывала струю жидкого золота в порфировый бассейн, наполненный танцующими белыми водяными лилиями и сверкающий золотыми рыбками.

Значительной частью своего богатства и некоторыми из своих титулов Кантакузин был обязан счастливой встрече с Жаком Кером много лет назад. Он был в долгу как в шелку, когда честолюбивый молодой французский купец познакомился с ним и пообещал адресовать ему грузы нескольких кораблей, которые он собирался направить на Восток по возвращении во Францию, вступая в бесстрашную и откровенную конкуренцию с генуэзцами и венецианцами, монополизировавшими торговлю с Востоком со времен крестовых походов. Кер сдержал обещание, а Кантакузин распорядился полученными грузами быстро и с выгодой. Последовали новые и новые грузы.

Для греческого дворянина не считалось бесчестным заниматься торговлей. Кантакузина практически трудно было обвинить в бесчестии, назвав что-либо, что считалось бесчестным его непредубежденными согражданами, от фабрикации фальшивых мощей святых до прибыльной поставки привлекательных юных турецких девушек, пока соблюдалось предписание благословенного Павла коринфянам и все делалось скромно и надлежащим образом.

Он расплатился с долгами, за непомерную цену купил должность и титул «Портового Проктора» и через свои бойкие конторы вложил все деньги, полученные от законного взимания налогов, в оживленное морское судоходство в Босфоре. Сам Георг Франза, имперский канцлер, превозносил его честность. Никогда за время его канцлерства, сказал он, налоги не претерпевали столь незначительного уменьшения, проходя через руки сборщика. Кантакузин купил своему сыну стадо лошадок для игры в поло и часто с гордостью наблюдал искусство, которое проявлял мальчик в этой энергичной и сложной игре, пришедшей из Индии. Турки играли в поло, и греки научились от них этой игре. Приятнее было играть с турками в поло, чем сражаться с ними.

Михаил Кантакузин жил в согласии с миром и со своей совестью. Он управлял своими многочисленными заведениями с поразительной для грека энергией и добивался таких успехов, что некоторые завистники подозревали здесь помощь Дьявола. Но Портовый Проктор утверждал, что его успехи обусловлены способностью угадывать секреты других людей. Это знание человеческой природы, говорил он, интуитивная способность элегантно пойти на уступки, если того требуют обстоятельства, или нанести быстрый незаметный удар в темноте, когда понадобится; и, разумеется, необходимо предвидеть, что из этого выйдет.

Его сын предпочитал борьбу за мяч на ипподроме головоломной диалектике Зенона Элейского, исключительно мудрого грека, писавшего в пятом веке до Рождества Христова. Он очень вежливо намекнул об этом отцу.

— Алексий, — ответил отец, — я хочу, чтобы ты был вкрадчив как змея, потому что хочу для тебя успеха в этом мире. Ты никогда не будешь богат, даже если мне посчастливится оставить тебе то немногое, чем мы уже обладаем; ты не сможешь сохранить и приумножить это богатство, если будешь проводить время на спине лошади, обливаясь потом на солнце и набивая мозоли на заднице. Научись пользоваться другим концом спинного хребта, мой мальчик.

А теперь прочитай мне парадокс Зенона еще раз. Не глотай гласные и не произноси их все как омегу подобно крестьянам. Затем расскажи мне своими словами, о чем говорит парадокс, почему он представляется истинным и почему, если сможешь догадаться, он ошибочен.

Алексий произнес древнегреческие слова как мог, читая тонкий, почти прозрачный свиток пергамента, который, как однажды объяснил ему отец, был сделан из кишок морского змея длиной в пятьдесят футов. Он был очень старый и ценный.

— Придирчивый отец, — сказал юноша, — Зенон Элейский утверждает, что если черепаха соревнуется с Ахиллесом в беге, то, хотя Ахиллес бежит изо всех сил, он никогда не догонит медлительное пресмыкающееся. Потому что пока Ахиллес пробежит расстояние, первоначально отделяющее его от черепахи, она тоже проползет некоторый отрезок пути. Они продолжают соревноваться, и когда Ахиллес пробежит этот отрезок, он снова не догонит черепаху, потому что за время его бега черепаха отползет еще немного и по-прежнему будет впереди. Таким образом, Ахиллес никогда не выиграет состязания, как долго бы они не бежали. Так говорит Зенон Элейский.

— Ну, Алексий?

— Но этот парадокс — просто изысканная чушь, придирчивый отец. Любой может бежать быстрее черепахи.

— Изысканная, но не чушь, Алексий. Парадокс просто ложен. Он оттачивает твой разум, помогая обнаружить ложный довод. Ты можешь его обнаружить, мой мальчик?

60
{"b":"543891","o":1}