ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Возвращаясь к началу, скажу, что не знаю почему, но мне бы хотелось, чтобы ты знал об этом.

Пока! Саня.

03.04.08

Саня! Здравствуй, дружище!

Признаюсь, твои слова про «уход по–английски» меня поначалу напугали. Куда, думаю, ты собрался уходить? Прощание — вдруг и навсегда?

Потом решил, что это связано и с Одноклассниками, и с моим молчанием… Я‑то с Одноклассников удрал, потому что они (по большому счёту) не оправдали моих ожиданий. Передо мной, когда я увидел знакомые имена из юности и детства, сразу замаячили объятия друзей, поцелуи, долгие разговоры… Но никто ни к кому в объятия не бросился, завязавшиеся было переписки понемногу угасли. Поток первых бурных эмоций быстро иссяк. И у меня тоже… Началось какое–то подозрительное «приглядывание» к народу: кто о чём пишет, кто какие фотки вывешивает и чем похваляется. Оказалось, что почти все для меня — чужие. «Кто ты теперь? Где ты теперь? Сколько у тебя теперь?»… И всё.

Я всегда хотел, чтобы рядом (или в пределах досягаемости письма) были люди, с которыми можно разговаривать искренне и с которыми можно говорить об искусстве. Оказалось, что подавляющее число людей склонно говорить только о благосостоянии. Всё у них крутится только возле этой темы.

Мечты о возвращении друзей быстро рассыпались, потому что все мы теперь стали совсем другими. И я другой стал. Чрезмерно требователен к людям, категоричен, легко отворачиваюсь, если вижу невнимание к себе. Как писатель, я очень раним, и меня жутко задевает, когда самые близкие знакомые (теперь уж не скажу «друзья») меньше всего видят во мне то, что для меня было важнее всего в последнее время. Я имею в виду литературу. «Нет пророка в своём отечестве, не лечит доктор в своей деревне…» и так далее.

Раньше я держался за людей. Теперь — нет…

Но едва почувствую внимание к моему творчеству, я готов броситься к человеку на грудь. Мне не нужно, чтобы ценили меня (что я есть?), мне нужно, чтобы ценили плоды моего труда, потому что весь я вложен в мои книги… Я не нуждаюсь в похвале (на хрен она мне сдалась!), но я нуждаюсь в разговоре. Иногда готов сидеть в компании полудурков — лишь бы хоть кому–то вывернуть душу. Мои книги — это просто мои разговоры… Выговариваюсь, когда назреет…

Были бы в достатке собеседники по жизни — не было бы моих книг, весь ушёл бы в разговоры и споры. Но не оказалось в последние пятнадцать лет людей, с которыми можно общаться, поэтому я отдался бумаге. Она принимает меня без сопротивления. Она — стала ближайшим другом. Или просто гарантированным приёмником моих переживаний, размышлений, излияний… Иногда молчаливый слушатель важнее надёжного друга, который выручит из беды…

Ты стал писать мне письма, которых я ждал давно. Именно таких — писем изнутри я всегда хотел от других. Но почему–то переписка оборвалась. Пожалуй, причина во мне. Последние полгода у меня туго работает голова. Вернее, работает она прекрасно, но я дал себе какую–то непонятную установку, которая не позволяет мне размышлять «просто так». Я жду вопросов откуда–то и не могу написать ничего без этих вопросов. У меня из–за этого буксует очередная книга. Есть замысел, есть форма (новая для меня), есть и сюжет, но никто не спрашивает ни о чём, а самому себе отвечать на вопросы, которых нет, или убеждать себя в том, в чём меня убеждать не нужно, — это лишает меня сил.

Я даже стал опасаться, не умерло ли во мне творческое начало, не кончился ли я как писатель…

Так что ты прости мне моё долгое и почти хамское молчание.

Теперь о твоём письме. Вернее, о женщинах.

Магнетизм их природы мне непонятен. Женщины сильнее мужчин, потому что мы порой превращаемся в неуправляемых существ, когда мечтаем о женщине. Мужчина чаще становится рабом женщины, чем женщина рабыней мужчины.

Тут Создатель потрудился изрядно. Женские формы меня завораживают. И красота не в молодом теле, не в упругости кожи, не в длинных волосах. Нет, красота женщины (для меня) — тайна. Не случайно красивых женщин в средние века волокли на костёр, объявляя их ведьмами.

Бог сотворил эту красоту, а человек швырял её в костёр, потому что не мог устоять перед её чарами и боялся этой красоты…

Что такое форма — для меня до сих пор неразрешимая загадка. Иногда я вижу что–то (старое дерево, изогнувшуюся кошку, танцующую балерину…) и чувствую, как внутри у меня всё сворачивается от восторга. И когда прихожу в себя, пытаюсь «разъять» мои чувства на составляющие, проанализировать их, выстроить какую–то логическую схему, дабы понять, что же в только что увиденном повергло меня в удивительный шок. Линия? Движение? Совокупность их?

И не нахожу ответа.

Иногда я смотрю по ТВ балет и понимаю, что мне хочется схватить с экрана маленькую девичью фигурку, которая поместится у меня на ладони, и съесть её, потому что точёность её, красота её — сладостны на вкус. Именно сладостны. И я понимаю, что нет возможности выразить мой восторг.

С женщиной, когда испытываю такой восторг (очарованный её глазами ли, губами ли, ногами ли, голосом ли — совсем не обязательно, чтобы она вся нравилась), хочется заняться любовью. Не сексом, а любовью. То ласкать её, но максимально оттягивать момент проникновения в её тело. Войти в неё — это уже другое…

Мне кажется, что секс принижает состояние этого возвышенного восторга, потому что секс легко обрывается. Оргазм… и всё… Чем дольше его нет, тем дольше можно любоваться вздувшейся жилкой на Её шее, изгибом Её тела, движением Её глаз… Какие у женщин глаза в это время! В них бы нырнуть! В них бы раствориться! Вот где я был бы счастлив — в стихии женских глаз, наполненных взбудораженным любовным состоянием!

Помню, как в Дели мы жадно искали возможности прикоснуться к этому запретному для подростков миру. Журналы с голыми женщинами! Помнишь, ты нашёл дома, в тумбочке возле окна какой–то журнал? Как долго мы изучали его! А я отыскал у моего отца pocket–book с моделями «Playboy» и несколько журналов «Sexology». До сих помню запах той бумаги — типографская краска долго не выветривалась.

И вот мы прикоснулись…

И погрузились в необъяснимое и неутолимое… Недавно прочитал в одной книге, что состояние голода менее страшно, чем состояние влечения, потому что голод можно утолить, а влечение не утоляется… Должен согласиться с этой мыслью. Мы так и живём в состоянии влечения.

Про христианскую мораль ты вообще лучше не говори мне.

Она чудовищна, как чудовищно всё, что гонит человека прочь от свободы. Церковь — христианская и магометанская — затравила людей. Она заставила человека устыдиться своего естества! Что может быть ужаснее такого стыда? Только насилие над этим естеством, насилие над свободой человека. Другое дело, что разнузданность и чрезмерность быстро ломают человека. Но самодисциплина во всём — это должно быть личным выбором, а не принуждением извне, не следование церковным догмам.

Помнишь, как нам нравился в детстве Тарзан? Комиксов было много. И фильмы какие–то мы смотрели в городе. Наверное, тем они были привлекательны, что там мы невольно соприкасались с человеком в мире Природы. Дикие звери и голый Тарзан… Душа его дышала вольно! И моя душа сливалась с ним, глядя на его независимость… Свобода тела подразумевает свободу духа.

Андрей

03.04.08

***

Привет, Андрей.

Да, ты прав, мое письмо инициировано твоим уходом из Одноклассников, а мне не хотелось с тобой расставаться вот так, молча. Сам я перестал писать, поскольку хотел сначала прочитать твои книги и там найти ответы на вопросы. Одноклассники помогли найти старых друзей, вспомнить детство и молодость, вдохнули свежий воздух в рутину повседневной жизни, заставили о многом задуматься. Я был пассивен, никого не искал, но был рад, когда ко мне кто–нибудь заходил. Удивительно, но мне за несколько месяцев удалось встретиться виртуально почти со всеми, с кем когда–либо пересекались мои пути. Я даже встретился в феврале со своей одноклассницей здесь, в Амстердаме, просто пригласил, и она приехала, хотя мы не виделись с 1980 года. Её муж говорил, что она с ума сошла — ехать к незнакомому человеку, а она сказала, что уверена, что его знает и поехала. Я был рад, что интуиция не подвела ни меня, ни её — мы оказались совсем не чужими, хотя наши пути совсем не похожи. Она закончила театральный, работала диктором и журналистом на ТВ, т. е тусовки, встречи с известными людьми и т. п. Да, мы стали другими, но если на любом этапе жизни было «неупругое» столкновение (когда возбуждаются внутренние степени свободы), то люди уже никогда не будут чужими. Может, я и ошибаюсь, но пока моя практика доказывает именно это. Я благодарен Одноклассникам и за встречу с тобой. Нам было интересно вместе тогда, и я не думаю, что будет скучно и сейчас. Или лучше сказать, мы были нужны друг другу тогда, а сейчас может ещё больше… Как при вождeнии автомобиля главное смотреть как можно дальше, так в общении с людьми гораздо интереснее заглядывать как можно глубже. Видеть невидимое. То, что мы порой говорим, делаем, как ведём себя не должно смущать и обманывать, это часто лишь фон, нужно поймать ту главную частоту, на которой с тобой говорит человеческая душа. Самому надо, по–моему, вещать на своей частоте постоянно, тот, кто может и хочет, обязательно услышит. Способ или форма такого вещания, конечно, различны, но порой они выливаются в искусство, позволяющее услышать голос души многим. Поэтому искусство не может быть не интересно, поэтому о нем хочется говорить, оно не бывает скучным, если ты настроился на нужную частоту. Не всем дано найти способ вещания, доступный многим, это дар, но у всех есть шанс, что их кто–нибудь услышит. Немного сумбурно, но это я к тому, что общение на глубоком уровне, не менее интересно, чем любое искусство. И я очень дорожу людьми, которые открыты передо мной. Мне больше понятен язык музыки, она быстро захватывает меня. Обожаю

73
{"b":"544996","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Подарить душу демону
Искусственный интеллект. Что стоит знать о наступающей эпохе разумных машин
Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами
Основы Теории U
Атомные привычки. Как приобрести хорошие привычки и избавиться от плохих
Путеводитель по цифровому будущему
Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев
Эйсид-хаус
Земля