ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Им с матерью досталось пианино, гарднеровский сервиз, дубовый круглый стол, три стула с порванными соломенными сиденьями и огромный ковер. Дома его всегда называли персидским. Ковер этот очень пригодился в трудные времена. Мать, встав на колени, отрезала от него куски и отправляла на базар… Мать стеснялась продавать сама. За кусками ковра приходила хромая женщина.

Отец загромоздил вещами свою комнату до самого потолка. Мать кричала ему:

— Хоть бы рухнуло все и задавило тебя, как крысу.

— Я-то проживу, а вы без меня с голоду сдохнете, — отвечал из-за двери отец.

Вскоре у матери парализовало левую руку, и она, профессиональная пианистка, ушла на маленькую пенсию, по инвалидности.

Сломали дом, который загораживал свет, и квартиру словно раздели. Отвратительная нагота бедности проступила безжалостно: трещины на потолке, закопченные карнизы, облупившаяся краска дверей, некогда покрашенных под дуб.

После десятого класса Юля сдала на филфак университета, но без стипендии. Как раз в это время отец перестал платить алименты. Юля проучилась один семестр и ушла на курсы машинописи и стенографии. Окончив, поступила техническим секретарем в строительный трест, но не сработалась с управляющим. Была киоскером, пионервожатой, затем школьным библиотекарем, но пришла девушка со специальным образованием, и пришлось уступить место. Тогда Юля твердо решила получить специальность и поступила в культпросветшколу.

Она рано научилась скрывать свою бедность. Одеваться она старалась не хуже других, но за этим стоял тяжелый труд ночами — перепечатка толстых отчетов, диссертаций, объявлений.

А мать по-прежнему оставалась восторженной и непрактичной. Однажды, когда было особенно трудно с деньгами, мать вдруг встретила ее виноватой улыбкой:

— Юленька, ты будешь сердиться? Я знаю… Но я купила торт. Ведь сегодня восьмое июля…

Восьмое июля был день первого концертного успеха матери. Из года в год она отмечала его. Когда-то собирались гости, устраивались шумные пикники…

— А как же за квартиру? — спрашивала, еле сдерживая себя, Юля.

— Ну пусть пеня… Это же копейки, — с притворным легкомыслием отвечала мать.

Или так же неожиданно появлялись билеты в театр.

— Юля, ты знаешь… у меня с «Травиатой» так много связано.

И долги. Мать вечно занимала деньги, а отдавать приходилось Юле.

Она смутно помнила мать другой. Красивая пышноволосая женщина за роялем, руки плавно взлетают над клавиатурой. И когда умолкала музыка, в буфете еще долго звучало чистым глубоким голосом большое мельхиоровое блюдо…

16
Заметки жизни

Не могу по-городскому стать и любоваться природой: «Ах, какой закат! Ах, какое небо!» Молодой был, в лес с топором шел — слегу срубить, или коня спутанного найти, или сено перевернуть. А позже, когда от хозяйских забот оторвался, тоже в лес или поле тянет, только не работником к природе прихожу, а словно бы книжку с картинками перелистываю. И сквозь те картинки вижу совсем другое… Месяц назад возвращался из района. Попутная машина километров пять не довезла. Молодой бы был, — ноги в руки — и через полчаса дома. А мне зачем торопиться? Я и книги не люблю читать торопясь. Передо мною дорога проселочная, знакомая, дальше лог. Все это под луной ясное-преясное. Березняк, снегом укрытый. Будь мне годков двадцать, только это бы и видел. А передо мною другие картины встают. В этом самом логу у меня, еще мальчонки, воз с сеном развалился. Такою же вот ночью светлой. И я пошел через снег к роще бастрик новый срубить. Свалил березу. Потом тащил ее. А силенок еще настоящих нет, и снег по пояс. Потом сено укладывал, бастрик наверх затаскивал, веревками притягивал. Так устряпался, что лицом вниз упал и лежу. Пальцем шевельнуть не могу. И вдруг слышу, будто музыка где-то рядом тенькает. Прислушался — неужели кажется? А потом понял — под снегом ручей играет. И так радостно стало, что не один я, а еще кто-то живой рядом.

Дальше иду — поле. Я его боронил — мне лет семь было. Дяде вздумалось меня кулаку Матвееву внаем на одну весну отдать. Боронил весь день. А вечером приехал верхом хозяин пьяный. Огрех нашел около колка и за весь день ничего не уплатил. И в первый же день прогнал. Представил я сейчас себе и поле то, и рубашонку мою синюю с косым воротом, и ноги босые, как будто только что коня выпряг и домой ни с чем иду…

17

Лихачев долго стоял у себя во дворе под навесом. Шумел ветер, вздыхала корова рядом за жердями. Собака подошла и потерлась о колено большой лохматой мордой. Домой идти не хотелось, но не стоять же во дворе до утра. Ярко светились два Машиных окна, выходившие во двор. Снизу доверху стекла затянуты морозными узорами — не разглядишь, что за ними. Нет, давно уже нельзя зайти к сестре просто так. Да и не расскажешь ей, что делается на душе… Лихачев бесшумно вошел на крыльцо, тронул дверь в сени и вздрогнул от резкого скрипа. Сколько раз собирался смазать — и все недосуг.

В кухне он разделся, стянул бурки, в носках пробрался к столу, где ждала его тарелка мяса с картофелем, кружка молока и хлеб.

— Не крадись, я не сплю, — сказала Пана из другой комнаты.

— Это мне? — спросил он, останавливаясь у стола, хотя знал, что ни для кого другого еду не оставляли.

— Ты поздно сегодня…

— Работа, — буркнул он небрежно и стал есть холодное мясо с прилипшими кусками желтого твердого жира.

— Неужели в печку поставить не могла? — сказал он с досадой и отодвинул тарелку.

— Ты бы еще до утра таскался.

Ему захотелось ответить ей так же грубо, но побоялся разбудить детей. Он пошел в спальню и по пути наступил на пластмассового жирафа, оставленного детьми на полу.

Рассердился:

— Целый день дома сидишь. Прибрать не могла…

Последнее время его раздражало в жене все: и крупные зубы, похожие на тыквенные семечки, и обвислые большие груди, и то, что полдня она ходила нечесаная, и особенно ее взгляд, настороженный и несколько насмешливый.

Лихачев постоял около спящих детей. У Пети кровать с сеткой, Ниночка, пятиклассница, спала на взрослой. А Лёсенька в зыбке. Тесновато в спальне.

Он снял с вешалки свой выездной тулуп, кинул его на пол и лег. Конечно, Пана злится от того, что не может понять, что с ним происходит. А происходит то, чего прежде никогда не было. Он всегда считал, что о любви в книгах пишут приукрашенно, что надо на жизнь смотреть проще: по-доброму относиться к женщине, которую взял в жены, заботиться о детях. Если иногда ему и нравился кто-нибудь, то он не придавал этому особого значения. Мало ли на свете красивых женщин? Нет, он никогда не был бабником и не изменял жене. Еще месяц назад он посмеялся бы над мужчиной семейным, который увлекся девушкой. Если б еще Пана осталась прежней… Но именно теперь он заметил, насколько она потеряла привлекательность.

Женился он случайно. Могла быть Пана, могла быть и какая-нибудь другая. Надо было жениться, и он женился. И не жалел об этом. Пана оказалась ласковой и заботливой, он считал, что ему здорово повезло. А потом стало скучно. Она стремилась к уюту и тишине, ей хотелось в субботу, после бани почитать вслух или пойти с мужем в кино, а в воскресенье съездить к родным. Она вся отдалась воспитанию детей, была хорошей хозяйкой, а ему все это было не нужно. Прилетит на минуту, перехватит что-нибудь и снова на работу. Она полдня возилась над каким-нибудь борщом, а он наскоро выхлебает и вкуса не почувствует. Зарплату получит, накупит жене и детям всякой чепухи, а ей хотелось откладывать на книжку.

— Зачем? — спрашивал он.

Она не могла объяснить, но без сбережений жизнь казалась ей непрочной. Василий жил нерасчетливо, сегодняшним днем. То укатит куда-то на дня два-три, то с начальством поругается. Она места себе не находит, все из рук валится, а ему хоть бы хны. Напевает. Пошучивает.

Может, с возрастом поутихнет, остепенится, оставит свое баламутство? Разве можно так с начальством? Из-за клочка сена, из-за спецовок дояркам, из-за какого-то трансформатора на ферме. Но годы шли, а он не остепенялся, и догадывалась Пана, что он из тех, кто в одну минуту может повернуть и свою и чужую жизнь. Ведь женился он на ней с бухты-барахты. Значит, и бросить может так же.

19
{"b":"545025","o":1}