ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Я тебя всю жизнь ждал, — сказал Василий.

— И дождались.

— Боюсь, не поздно ли?

— Поздно не поздно, не все ли равно? Пусть нам будет хорошо, и все. Без всяких мыслей.

— Мне кажется, что ты только себя любишь…

— А может быть, и так. Все мы любим в конечном счете самих себя. Не помню, кто написал: «Лучший мой друг — это я. Картина любимая — небо. Любимая музыка — шум дождя, а пища — краюха хлеба».

Обычно он любил, когда Юлька читала стихи. Она сама становилась в эти минуты иной. Но сегодня стихи раздражали Василия.

— Погоди, — обернулся к ней Василий. — Я поговорить хотел.

Она капризно скривила губки.

— Давайте лучше костер зажжем. Вы любите костры?

— Костер-то ты уже зажгла, — усмехнулся Василий. — А вот кто его погасить сможет?

* * *

Когда Василий вернулся домой, Пана спросила:

— Ну, как там Зина?

— Ничего, все в порядке.

— Пельмени-то не забыл отдать?

— Отдал. (Он высыпал их в снег в лесу). Вот орехи ребятишкам. (Успел забежать в магазин перед самым закрытием). Зина прислала.

Пана не могла больше вытерпеть.

— И все-то ты врешь! И про Зину, и про орехи! Все! Все! И ни на каких ты Выселках не был!

— Где ж я был?

— Откуда мне знать, где ты таскаешься? Зина сама сюда приходила и весь день тебя прождала! Ты у своей шмары был!.. С Юленькой своей сопливой время проводил! И не отпирайся! Я все давно знаю!

Дети проснулись. Младшая Лёсенька заплакала. Василий в ярости вскочил с лавки.

— Ну, что ж. Хорошо. Да, был с нею. Был. Слышишь? Был и буду.

— С этой сучонкой? На кого жену родную променял?! — Пана кинулась на него, но он оттолкнул ее и выбежал из дома.

31
Заметки жизни

Еще раз о будущем.

Если, к примеру, человеку дать скрипку без струн, что он на ней сыграет? Даже «Во саду ли в огороде» не изобразишь. Так и любовь наша — жизнь все струны пооборвала. А Анастасия Андреевна этого не понимает. Считает, что жизнь назад пятками может пойти. И все мне толкует: «Хватит тебе одинокого образа жизни. Перебирайся ко мне. Хоть на старости лет исполним свою мечту молодую».

А к чему? Боровков совместно выращивать или сено на корову косить? Признаю, что дело необходимое и полезное, однако не для меня. Я читать или писать сяду, а она мне: «Иди помои вынеси». Да разве я стерплю? Нет, уж не хочу суеты и ненужного. Всю жизнь не суетился, а теперь мне вовсе не к лицу.

— Теперь-то кто нам мешает жизнь соединить? — спрашивает она меня.

Как кто? Годы мешают. Любовь мешает. Ведь ту Настеньку, которая ко мне в мокром платье прибегала, я ее и по сию пору люблю. Пусть она останется в душе, никакой другой мне не надо.

Однако Анастасия Андреевна снова свое:

— Не годы, не любовь мешает, а курносенькая. Думаешь, я ослепла и ничего не замечаю? Почему, к примеру, ты с ней так ласково разговариваешь?

— С Варюхой?

— А то с кем же?

— Обсуждаем, как нам пожениться и как квартиру обставить.

— Ты серьезное в шутку не обращай. Я еще из ума не выжила и вижу, что к чему.

— Она же ребенок…

— Хорош ребенок — с Гошкой живет.

32

Вечером Варя отпросилась с работы и Анна Леонтьевна повела ее в магазин. Шубка была из беличьего меха, висела давно, однако никто ее не покупал, все только любовались.

— Разрешите примерить, — попросила Анна Леонтьевна. Варя надела шубку, застегнула на все пуговицы, повернулась перед зеркалом и не смогла удержать улыбки — так понравилась самой себе.

— Сколько? — спросила Анна Леонтьевна.

Продавец, посматривая в окно, скучным голосом назвал цену. Он уже не надеялся продать кому-нибудь шубку.

Варя, услышав цену, огорчилась, принялась расстегивать пуговицы.

— Ты что? — спросила Анна Леонтьевна.

— Дорого, — шевельнула губами Варя.

— Это не твоя забота. Получите деньги. Но к шубке платок уже не пойдет. И шапочка нужна. И сапожки меховые.

Ни шапочки подходящей, ни сапожек в магазине не оказалось.

— Ничего, — успокоила Варю Анна Леонтьевна, — сапожки мне соседка продаст, они ей малы, а тебе будут впору. А шапочку сошьем.

Анна Леонтьевна если уж задумывала что-нибудь, то удержу не знала, обязательно своего добивалась. Сейчас запала ей мысль одеть Варюху, доставить ей женскую радость, чтоб на жизнь смотрела смелее, чтоб не стыдилась с Георгием по деревне пройти. А деньги — что деньги. Деньги для человека. Всего лишь, как учит политэкономия, овеществленный труд, стало быть, должны быть человеку покорны.

Но Варя вместо радости опечалилась.

— Неловко мне. Пойду — все смотреть будут.

— И пусть смотрят. И ты на себя посмотри. Вон красавица какая стала.

33

Во вторник утром Ивана Леонтича вызвали на почту для разговора по телефону.

— Иван Леонтич? Ты? — прокричал в трубку голос Васицкого.

— Так точно. А ты что кричишь так сильно? Трубка лопнет…

— Как у тебя с открытием библиотеки?

— В эту пятницу.

— Тут писатель приехал. Тополев. Он будет на открытии. Собирается писать что-то для журнала. Так ты смотри, чтоб все в ажуре.

— Постараюсь.

Здесь же на почте Иван Леонтич узнал, что было письмо из Ленинграда. По пути в библиотеку зашел к Анастасии Андреевне. Встретила она его неприветливо. Как сидела за столом, сложа руки на коленях, так и не шелохнулась.

— Смотрю, что-то ты бриться часто стал.

— Ничего удивительного. Культуру соблюдаю.

— Что-то ты не особенно культуру соблюдал, пока девчонок не было.

— И это влияет…

— Седина в бороду, бес в ребро.

— Ты скажи лучше: от Валентинки письмо получала?

— Ничего я не получала.

Письмо Анастасия Андреевна получила, но решила Ивану Леонтичу его не показывать. Валентина опять настойчиво звала отца жить к себе, а этого больше всего боялась Анастасия Андреевна. Тут он был рядом, какой-никакой, а свой, и, хотя ссорились часто, все же надеялась, что в конце концов надумает он перебраться к ней, и тогда заживет она настоящим домом. А если уедет в Ленинград — тогда он потерян навсегда.

Завела разговор о другом:

— Анна-то тебя еще не выгнала?

— А за что? Веду я себя примерно.

— Кому б уж говорил…

В библиотеку Иван Леонтич пришел в смутном настроении, дышал тяжело, и сердце томилось. А работы предстояло еще немало. Правда, книги все уже были перевезены в новое помещение, но посреди читального зала лежала еще груда газет и журналов, да и много других мелочей не было сделано.

В старой библиотеке он проработал тридцать лет, и изба эта стала для него родным домом. К той комнате, которую ему выделили при клубе, он так и не привык. Она была узкой и высокой. Не любил он и своей широкой деревянной кровати. Сидя здесь в тепле, среди книг, он всегда с отвращением думал о той минуте, когда придет пора идти к себе, лезть под холодное тяжелое одеяло, а потом лежать без сна и слушать, как возятся мыши под полом. И всегда бывало печально, что еще один день кончился. А много ли их впереди.

34

Васицкий подремывал на заднем сиденье газика. В поездку эту отправился он неохотно — во-первых, не хотелось ехать в такую даль, надоело бесконечное мотание по разбитым дорогам. Во-вторых, не хотелось встречаться с Иваном Леонтичем, надоели споры с ним из-за пустяков, надоело, что у старика всегда наготове возражения. Чувствовал он, что Иван Леонтич его за настоящее начальство не признает. Сам Васицкий привык к дисциплине, привык оказывать формальную вежливость начальству и ждал дисциплины от своих подчиненных. И, наконец, поездка эта была неприятна еще и потому, что обязательно предполагала встречу с сестрой, с которой Егор Егорович не любил встречаться по многим причинам.

Тополев сидел рядом с шофером, смотрел на дорогу сквозь ветровое стекло и старался узнать родные места… Иногда он называл вслух лог или поле, и шофер согласно кивал.

30
{"b":"545025","o":1}