ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Вспомнила свою любовь с Петром, как сама замуж выходила. До сельсовета было четыре километра. День выдался морозный и солнечный. Накануне бушевала метель, снега сверкали на солнце так, что смотреть было больно. И в этом солнечном великолепии шли они, держась за руки. Он в стеганке своей рабочей, она в старой-престарой жакетке плюшевой, которая уже ни капли тепла не могла удержать. И была на ней одна только красивая вещь — платок шелковый, цветной (он и сейчас еще цел, только теперь не в моде), подаренный матерью ради такого случая.

И первую ночь свою с Петром вспомнила, как целовала шрамы военные на его теле и дала себе слово никогда не причинять ему никакой боли. Вспомнила, как крикуна Гошку он ночами по избе носил и «Землянку» вместо колыбельной пел.

Теперь она хотела, чтобы хоть у сына было то, чего ей не досталось. Свадьбы хорошей, без пьяного угара, без суматошного многолюдства, все чинно и красиво, чтоб в памяти молодых осталось, чтобы люди не осудили. Как ни горда была Анна Леонтьевна, все же не было для нее суда строже и выше, чем мнение односельчан. До каждого в отдельности как будто нет дела, а все вместе — сила, которой противиться невозможно. И как только пришла к ней мысль о свадьбе, то уже не оставляла ее. Первым делом — решила она с Варей поговорить. Варя смутилась:

— Как Гоша…

Не согласилась, но и не возражала. И то ладно.

Затем со стариком поговорила на эту же тему. Но с первых же слов поняла, что с ним кашу не сваришь. Иван Леонтич как с неба свалился:

— Какая еще свадьба? Я считал, дело покончено…

Такого даже Анна Леонтьевна не ожидала. Совсем старик из ума выживает. Ну, пусть не свадьба, но что-то же надо? Приедут молодые из сельсовета расписавшись. А дальше что? Он стайку пойдет чистить, а она полы мыть? Неужели же такую значительную грань жизни перейти — как с одной половички на другую переступить? Что-то надо устроить, хотя бы в кругу своих близких.

Убедила брата и тут же развернула деятельность. До отъезда Вари оставался пустяк. Одной оказалось не под силу. Пришлось позвать Настеньку. Не хотелось, но пришлось. Старуха она хоть и трудолюбивая, но больно уж въедливая, — и во что упрется, не переспоришь. Вдвоем принялись стряпать, прибираться…

Чепуха началась со свидетелей. Со своей стороны Георгий решил пригласить Асаню. Хоть бы посоветовался, а то пригласил, а потом уже мать поставил в известность.

— С какой же радости его-то? Кто он нам?

— Он товарищ мой.

— Дело, конечно, твое… Но можно было б кого посолидней.

— Никого мне не нужно посолидней.

Вот и поговори с ним.

Собственно говоря, против Асани Анна Леонтьевна ничего не имела. Был он человек безродный, но если его звать, значит, и Катю Пастухову, а с Катей Анна Леонтьевна не разговаривала с того самого дня, о котором забыть не могла. Теперь представляется случай достаточно удобный если не примириться, то хотя бы открытую вражду пресечь. Прежде она ни за какие деньги не села бы с Катькой за один стол, а теперь надо о детях подумать, о правилах приличия…

Со стороны невесты свидетель — Юлька Кружеветова. Это еще куда ни шло, хотя приличней было бы кого-нибудь из своих деревенских. И в самый торжественный день попросила Ивана Леонтича взять отгул, так нет, поднялся на дыбы: что-то ему там крайне надобно доделать. Вот уж характер неумный — на кладбище его потащат, и то, наверно, будет вырываться к работе своей…

40

Тополев проснулся рано, долго лежал в темноте, слушая тяжелое дыхание Васицкого, который спал в другом конце комнаты на раскладушке. От вчерашней браги остался привкус жженой резины. Попытался снова уснуть, но в кухне начала возиться Элла Егоровна. Хлопала дверью, гремела подойником, кинула на пол дрова, и от этого, казалось, зашатался весь дом.

«Не надо было ехать сюда», — думал Тополев. Оказывается это не так просто — встречаться со своим прошлым. Нет, это неверно — с прошлым. То, что вокруг, — не прошлое, оно могло оказаться его будущим. Кем бы он был, если бы остался? Асаней? Или кем-то вроде Ивана Леонтьича, только в молодом варианте? Не надо было ехать сюда. Он ждал отдыха, а здесь все ранит, задевает, не дает покоя.

Начиная со смерти жены, он утратил равновесие — раньше нельзя было не писать, теперь можно писать, а можно и не писать. Можно когда угодно, хоть под утро, прийти домой, можно вообще не ночевать дома… Если б жива была Нина, ему бы не пришла в голову шальная мысль ехать в Берестянку… Отвратительная свобода, когда нет никакого стержня ни в мыслях, ни в действиях, и это больше всего мучило его.

Когда Тополев ехал в Берестянку, он рассчитывал прожить здесь дней десять, неторопливо собрать материал для очерка о новой библиотеке, о ветеране библиотечного дела Иване Леонтиче. Он чувствовал, что материал можно подать интересно и очерк должен получиться. Но сегодня Тополев неожиданно для себя обнаружил, что писать о библиотеке и Иване Леонтиче ему не хочется. Упрямый, своевольный и эгоистичный старик — так думал теперь о Потупушкине Тополев. Когда ехал сюда, он ждал совершенно другого приема. Глухое таежное село — и вдруг приезд писателя… И не просто писателя, а здешнего человека, уроженца Берестянки. Никогда не случалось такого в Берестянке и не случится. Разве это не событие? Но события как раз не получилось. Если уж земляки его не оценили, то от кого же ждать признания? И Тополев наткнулся на мысль, которую всегда тщательно прятал от самого себя: «А может быть, то, что я пишу, плохо и никому не нужно?» И, как всегда, когда эта мысль появлялась, он поспешил ее опровергнуть.

Чего ждать от этих сельских читателей, что они понимают? Не подскажешь — не поймут, что хорошо, что плохо. Да и вообще — все это весьма субъективно: Лев Толстой Семеновым восхищался, Чехову «Фома Гордеев» не нравился… Пойми, кто прав, а кто ошибается.

Так рассуждал Тополев, но все же чувствовал, что в рассуждениях этих есть нечто очень зыбкое, даже нечестное. «Уехать», — подумал он. Это было бы, пожалуй, самое лучшее — не видеть больше ни старика, ни Асани, ни хмурой его жены. Уехать. Все были бы удивлены, даже взволнованы. Искали бы причину столь внезапного и непонятного отъезда. Ну и пусть. Собственно говоря, они только этого и заслужили. Асаню жалко? Да нет, пожалуй. Двадцать лет не видел — и еще столько мог бы не видеть.

Да, уехать было бы проще всего, но Васицкий предупредил, что поедет на своем газике по окрестным селам… А идти в колхоз, просить машину неудобно, да и как объяснить неожиданный отъезд?

Вторая причина, из-за которой нельзя уезжать именно сегодня, — Юлька. Не то, чтобы хотелось ее увидеть, а просто было нужно. Почему? Он не отдавал себе в этом отчета. Конечно, она несколько интересничала, но это получалось очень мило…

Мысли его прервал Васицкий. Он приподнялся на раскладушке и спросил:

— Голова болит?

Тополев ответил, что голова не болит, но брага — удивительная гадость. Васицкий кивнул:

— Отрава.

Потом они оделись, по очереди умылись в кухне. Элла Егоровна поставила тарелки и графин той же самой браги, но Тополев есть и пить отказался и вышел на улицу. С удовольствием вдохнул морозный воздух. Постоял у ворот. Куда деваться? Идти к брату? Там наверняка все еще уборка…

Тополев медленно шел по улице. Кажется, в этом вот месте, где теперь мягкими волнами лежит снег, стоял когда-то домишко, а в нем жила у дальнего родственника на хлебах девчонка из соседнего села. Кончала десятилетку. Длинноногая, загорелая. Шея у нее пахла сухой пшеничной соломой. Или это только казалось? Она была старше Ильи года на два и, расстегнув пестренькую кофточку, позволяла ему целовать свои взрослые груди с розовыми напряженными сосками. Нехорошая была девчонка, не по возрасту чувственная, но тогда казалось, что лучше ее нет. Где теперь эта Зина? Должно быть, замужем за каким-нибудь заготовителем или председателем сельпо, отцвела, поблекла, нарожала кучу ребятишек. Если б он не уехал тогда, кто знает, как сложились бы их отношения? И был бы он, возможно, каким-нибудь завхозом или кладовщиком. И опять испытал он удовольствие от сознания того, что стал Вадимом Тополевым.

36
{"b":"545025","o":1}