ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Ничья
45 важных мыслей: технологии любви и успеха
Nordic Dads
Медлячок
Оно
Безмолвный пациент
Брат ответит
Легкая уборка по методу Флай-леди: свобода от хаоса
Город драконов. Книга вторая
A
A

— Грязный я.

— Ничего. Катя придет, баню истопит. — И вдруг Асаня вспомнил: — Да ты знаешь — у нас радость. Илья нашелся.

— Илья?

— Илья — брат мой. Неужели забыл?

Илью Георгий никогда не видел, потому что тот уехал из деревни еще до его рождения. Но он слышал о нем не раз от Асани. Вспомнил фотографию этого Ильи в майке и клетчатой кепке.

— Да, нашелся. И знаешь, кто он теперь? Писатель. Живет в Чернобыльске.

— Как же ты его нашел?

— А случайно. Взял у Ивана Леонтича книжку «Хоровод». Автор — Тополев. Ну, Тополев и Тополев, мне и ни к чему. Фамилия незнакомая. Вот посмотри…

Асаня протянул книжку в лидериновой голубой обложке.

— Ну, книжка вроде как книжка… Потом читаю — что такое, вроде наше село описывается. Все-все так же. Потом люди. Измененные, правда, но узнать можно. И Иван Леонтич со своей библиотекой описан. И отец мой, и кузница. Я чуть не бегом к Ивану Леонтичу. Он почитал некоторые места и говорит: «Это только Илья мог написать. Больше никто». А почему он Тополев, а не Потупушкин? «А это, говорит, должно быть псевдоним»… Вот так нашелся. Иван Леонтич ему письмо написал и я. И он подтвердил: да, я тот самый Илья. Приехать обещал.

— Ты рад?

— А как же — у меня, кроме него, никого родных нет.

— Так почему он не писал? Двадцать лет ведь не писал?

— Кто его знает…

Не раздеваясь, Георгий лег на кровать, закрыл глаза. Он слышал, как Асаня убирал со стола, потом плескал водой, мыл посуду.

Во сне явилась Маша — почему-то еще маленькая девочка, с косичками, босоногая. Она обвила худыми ручками шею Георгия, зашептала любовные слова. Георгий пытался оттолкнуть ее, это было отвратительно: маленькая девочка — и такие слова. А она крепко вцепилась в него, и вдруг он с ужасом заметил, что шея и голые плечи ее покрыты большими красными прыщами. Он закричал от страха и отвращения и проснулся.

Открыл глаза и не сразу вспомнил, где находится. По комнате, прихрамывая, передвигалась женщина, стараясь ступать бесшумно. В дверях появилась маленькая девочка в сереньком капюшоне. Женщина принялась раздевать ее. Девочка спросила:

— А это кто лежит?

— Тише, — ответила женщина, — это друг папы. Он устал с дороги. Пусть отдыхает.

2

Варю Глазкову вызвали с последнего урока к завучу училища.

— Сядь, Варя, — сказала завуч. — Дело вот в чем…

Никогда прежде не называла она Варю по имени, и в голосе ее девушке послышалась странная робость.

— Дело вот в чем. Что-то случилось с твоей мамой. Она сейчас в горбольнице. Знаешь — что у Лагерного сада.

Варя спросила:

— Что случилось?

— Нам сообщили, что она получила травмы. Причем, вероятно, серьезные. Ты сможешь поехать сейчас?

Варя кивнула. Как можно не поехать? Все это пустые слова. Завуч знала, что Варя поедет, а говорила только потому, что надо было что-то говорить.

— Дойдешь до площади. Здесь недалеко. А там на троллейбусе до конца.

— Да я знаю.

— Хочешь, мы вызовем Кружеветову? Вы, кажется, подруги. Она проводит тебя.

— Нет, я сама.

Варя нашла на вешалке свою болоньевую стеганую куртку, вязаную синюю шапочку и вышла во двор под белые от инея деревья.

И тут словно очнулась, внезапно осознала, что случилось что-то страшное, но не заплакала. Сердце мучилось и теснилось в груди, а слез не было.

В больнице Варя узнала, что мать умерла, не приходя в сознание. Врачи ничего не могли уже сделать. Как это произошло? На ходу пыталась вскочить в поезд. В нетрезвом виде. Куда хотела ехать? Это неизвестно. При ней ни вещей, ни билета. Только ручная сумка. Она в милиции. Говорила ли что-нибудь? Перед смертью в бреду звала дочь Варю…

Все хлопоты, связанные с похоронами, взял на себя местком стройконторы, где мать работала, — и гроб, и автобус, и могилу. Из выделенных денег осталось четыре рубля, и их отдали Варе.

В день отъезда на практику Варя пришла в комнату, где жила мать. Здесь уже меняли полы. Вещи матери — стол, два расшатанных венских стула и железная койка вместе с узлом старых одеял и тряпок — были вынесены на лестничную площадку. Мать десять лет просила произвести ремонт, а как умерла, — сразу взялись.

Варя постояла на пороге комнаты и ушла. Плотник, молодой парень, крикнул ей вслед:

— Эй, черноглазая, глаза-то умой!

…А потом она с Юлькой Кружеветовой улетела на практику.

* * *

В сельском райисполкоме шел обычный день. Из кабинетов неслось щелканье пишущих машинок, жужжали арифмометры, слышались обрывки телефонных разговоров. Хлопала входная дверь. В коридоре то и дело мелькали озабоченные девицы с бумажками в руках.

Сначала Юлька таскала Варю с собой. Вдвоем они кочевали с вещами в этой сутолоке большого двухэтажного дома со множеством похожих друг на друга комнат, наполненных бумагами, шкафами и незнакомыми людьми. Действовали энергично, и часа через два не осталось, пожалуй, ни одной двери, куда б они не постучали, ни одного должностного лица, к которому они б не обратились.

Юлька, соответственно должности бригадира, доказывала и требовала, на всякий случай подкрепляя доводы кинжальным огнем своих неотразимых глаз.

— Мы на практику. Нам нужно добраться до Берестянки. Нет машин? Позвольте, но куда же нам деваться? — спрашивала она в сотый раз уже автоматически.

Должностные лица в ответ пожимали плечами. Что они могли сделать? Тот, кто по долгу службы обязан был обеспечить девушек транспортом, а именно завотделом культуры Васицкий, лежал в больнице. Две райисполкомовские машины находились в отъезде, одна на ремонте. Свободной оставалась «Волга» самого председателя, но он занят был на совещании животноводов.

Потом Юлька поняла, что от Вари все равно толку нет, оставила ее на вещах у запертой двери отдела культуры, а сама опять ринулась искать концы в этой неразберихе.

В глубине души Варе было все равно, уедут они сегодня или через неделю — такая накопилась усталость. Или дело было не в усталости, а в чем-то другом.

Когда Юлька узнала о несчастье, она сделала большие глаза.

— Как же ты будешь жить? — И тут же поспешила ее приободрить: — Ты только не приходи в отчаянье.

Нет, это не было отчаянием. Совсем не то. Мать давно уже не помогала, а только мешала жить, доставляла столько горя, что Варя совсем забыла о своей любви к ней. А теперь после ее смерти Варя внезапно поняла, что любовь была и любовь не выдуманная, а настоящая, которая не зависела ни от того, как жила мать, ни от того, что они говорили друг другу. И мать, наверное, тоже любила ее, потому что звала дочь в свои последние минуты…

Юльки долго не было, но вернулась она ни с чем. А рабочий день в райисполкоме тем временем близился к концу. Юлька попыталась дозвониться до Берестянки. Сначала из трубки послышался мощный бас Мефистофеля: «Люди гибнут за металл, люди гибнут за металл…» Потом приятный женский голос стал объяснять химический состав конского навоза. После отчаянных повторных сигналов телефонистка чирикнула что-то воробьино-невнятное.

— Берестянку мне… Тихую Берестянку! — продолжала кричать в трубку Юлька, пока ей не объяснили, что от сильного мороза телефонные провода порвались и связи с Берестянкой нет. Когда восстановят? Кто ж его знает. Может, завтра, а может, через неделю.

Юлька позвонила в гостиницу. Оттуда ответили, что мест нет, но можно будет устроить практиканток на раскладушках в вестибюле. Раскладушки, вестибюль… Было над чем задуматься. Сегодня пятница. Впереди два выходных дня. Значит, на место они прибудут только в понедельник к вечеру, то есть почти через трое суток. А если в понедельник будет так же, как сегодня? После этого разговора Юлькина энергия и находчивость иссякли, она села на Варин чемоданчик и печально задумалась. А Варя ждала. Она и сама не знала чего. Просто ее не покидала уверенность, что всему на свете бывает конец. Придет конец и их неудачам. Ждала и дождалась. Кто-то, проходя мимо, спросил:

4
{"b":"545025","o":1}