ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Варя, да проснись ты, наконец. Почему ты плачешь? Варя!

Варя вскочила, никак не могла найти в темноте выключатель, потом кое-как нашла, зажгла свет. Было уже восемь.

Вышла с графином на улицу. Утро тихое, неподвижное. Пустая улица просматривалась из конца в конец в розовых чистых сумерках. В морозном воздухе слышался скрип полозьев. Проехали два воза с сеном, и Варю обдало запахом скошенной травы, луговыми просторами. И потом, когда она подымала ведро из колодца, заскрипела ось во́рота, и опять что-то прикоснулось из детства. Может быть, этот звук. Она нарочно скрипнула несколько раз, прислушиваясь. Да, когда-то был колодец. Если лечь грудью на край сруба и заглянуть в глубину, то там, в темноте, лежал голубой кусок неба с клочком белого облака…

Варя наклонилась и посмотрела вниз — нет, в этом облака не было.

6
Заметки жизни

Из библиотеки шел, думал — Анна спит, а она меня дожидалась. Только взглянул на нее, сразу понял — что-то неладно. Она, во всем прямая, и тут прямо задала вопрос:

— Слушай, брат, тебе известно, что приехал Георгий?

— Георгий?

Окинул взглядом комнату — никаких признаков приезда.

— Он у Асани остановился, — сказала Анна.

— Это точно?

— Его Лихачев видел. Говорит, что проездом.

— А может, выдумал Васька? Он ведь соврет — дорого не возьмет.

Сестра не ответила, да и зачем отвечать? Чувствовал я, что это не вранье. А казалось враньем оттого, что хоть и знал я Гошку вдоль и поперек, но такого от него не ожидал. Видя расстройство сестры, не хотел продолжать разговор, но она сама заговорила:

— Вот ты, Иван, много знаешь. Всю жизнь за книгами, должен же был от них ума набраться. Ну скажи, в чем я виновата?

Вот так всегда. И не она одна — рассуди, посоветуй, а не думают того, что я в своей-то жизни иногда разобраться не могу.

— Я тебя не виню, — отвечаю.

Она меня тотчас же поправила:

— Да не перед тобой, а перед ним.

Это уже сложнее. Что тут скажешь? Ей самой понять бы пора. А если до сих пор не поняла, так, наверно, и не поймет.

Конечно же, не виновата, что безвременно Петр погиб, не виновата, что в тридцать пять лет к молоденькому потянуло, не виновата, что с утра до ночи на работе пропадала, что сыну родному слова доброго сказать было некогда… А если честно, так чья же еще вина, как не ее. Только, возможно, не виновата она в своей вине.

— Чем заслужила я такое? — повторила она, уже гневаясь на мое молчание. Ждала успокоения, а я не умел успокоить. Только спросил:

— Сходить?

Я уже привык и не протестую, что мне поручения всегда ото всех самые трудные и деликатные. Я и супругов на деревне мирю, и деньги для других занимаю, и даже сватаю.

Но Анна аж передернулась:

— Не смей! Еще чего не хватало.

Сказала — как отрезала. И ушла к себе в горницу, затворилась.

Не знаю, что она там переживала, а я ночь не спал. Все думал о ней да о блудном моем племяннике. Да и как не думать? Родная кровь. Когда Анна чертенком этим еще только тяжела была, я уже его жизнь обдумывал. Почему-то уверен был, что мальчонка появится на свет. Так и случилось. И не кто иной, как я,

«Бесприданница»

 этого из роддома тащил, ибо Петр в ту пору трактор перегонял и был в деловом отъезде. Георгию года не было, я коня ему деревянного купил, чтоб по жизни всадником гордым проскакал, наподобие тезки своего Георгия Победоносца. И все детство его у меня как на ладони.

И глистов ему выводили, и крючок рыболовный из уха вызволяли, и мыли мальчонку, и стригли, и следили, чтоб пипкой не играл.

Нет, нелегко мальчонку вырастить. Девочка, она ласковей, домашней. И к матери льнет, а этот с утра до поздна на улице, или в лесу, или на конюшнях. Ноги и руки все в цыпках. В избу не загонишь. И вечно лез туда, куда не надо, где до смерти — два вершка. Или себя испытывал — не пойму. Будто дразнила его беда и к себе звала. И в колодец он в ведре спускался — с трудом вытащили, и на озере в прорубь проваливался, и ногу топором рубил, и на спину жеребцу необъезженному вскакивал. И никогда ни одной слезы. Побледнеет весь от боли и страха, но крепится. И что больше всего меня радовало — рано хватка мужицкая у него появилась. Хоть вилы, хоть топор в руки возьмет — будто век держал.

Все шло в общем-то ладно, до одной поры. А именно до появления Юры. Георгий тогда уже в пятом учился. Надо справедливость отдать, после смерти Петра Анна долго себя строго держала, хотя, конечно, находились соблазнители — баба она и сейчас еще ничего. Но пришло время, и ее бес попутал. Приходит ко мне вроде посоветоваться, а у самой, как это бывает, все уже решено. Так и так, мол, мужчина меня сватает, как быть, я ведь еще не старая.

— Какой мужчина?

— Юра-электрик.

Электрика этого я знал. Высказал опасение:

— Он вроде бы из тюрьмы.

— Подумаешь, беда какая, — отвечает мне. — А разве не может человек по-новому жизнь начать? Разве так не бывает?

И то правда — бывает. И еще правда, что в одиночестве жизнь свою проводить никому не интересно. Но одна заковыка — Юра этот моложе ее на десять лет.

Перешел он к ней, зарегистрировались честь честью. Все же по деревне шепотки и намеки всякие. Она-то гордая, ухом не ведет, а на Георгия, видно, повлияло. Невзлюбил он Юру. И не только его. С матерью стал груб, уроки забросил. В школе скандалит с учителями. Даже на второй год в восьмом классе остался.

Пытался я его урезонить, книги ему давать, чтоб от одичания спасти, а он мне:

— Только и умеете, что книжки читать.

А в старших классах совсем от рук отбился: дома не ночевал, курить стал, попивать с Асаней.

Но была у него одна привязанность — Раечка. Сестренка малолетняя — уже от Юры. Он ее любил — я это видел ясно. Однажды прихожу, она на кровати лежит, хохочет, заливается, а он ей губами голые пяточки щекочет. И кому от этого занятия больше радости, трудно сказать.

Но не сберегли мы Раечку. После смерти ее совсем все вкривь и вкось пошло. В десятом классе объявил, что женится. На Маше, конечно. Тут и Анна и Машины родители всполошились. Едва уговорили обождать. Потом он вдруг с Юрой подрался. Тот посильнее был и поопытней, разделал Георгия нашего под орех. Мать прибежала, к Юре кинулась, а на сына с упреками. В результате он ушел к Асане. За десятый сдал и уехал в Томск.

А после этой драки и у Анны с Юрой все вразброд пошло. О нем что сказать? Я его зря хаять не хочу. Верно, что на добрый путь человек встать собирался. И встал. Одной ногой, правда. Жениться ему на Анне не надо было. Пока ребенок соединял, держался, как семейный, а после смерти Раечки сошелся с Катькой Пастуховой. А потом и совсем уехал, бог весть куда.

Вот так сложилось у Анны. После этого ее подтянуло — высохла, пожелтела, за один год старей лет на десять сделалась, по, впрочем, по-прежнему гордо держится, словно и не было ничего. И как тут понять: виновата — не виновата?

* * *

Проснулся я с раздвоенной душой. Сразу о Георгии… Все равно, думаю, с этим варнаком разговора не миновать. Затем о девчатах. Кормить их надо и где-то устраивать.

Глянул — Анны уже нет. Поклевал я картошки со сковороды, стаканом молока запил и в библиотеку. И пока на крыльце топтался, дожидаясь, когда мои девицы умоются и прочее, пришло мне такое счастливое настроение, какого давно не бывало. Этим временем и солнце взошло розовое, очень большое. Вылезло из-за заснеженных крыш, осветило столбы дыма над дворами. И подумал я в ту минуту, как хороша жизнь — цвета, запахи, и когда мороз подбородок бритый пощипывает, и когда полозья по морозному снегу скрипят. И еще подумал, как жалко будет оставлять все это, когда конец придет. По вот вышли на крыльцо мои практиканточки, и повел я их к Настеньке. Именно к ней, потому что, как мозгами ни раскинь, другого выхода нет. Женщина она аккуратная, с чужими приветливая, в руках у нее любое дело горит. Она и на этот раз лицом в грязь не ударила. По пути в библиотеку я к ней забежал на минуту, в двух словах объяснил, что и как, неполный час прошел, а у нее все уже готово, как будто гостей ждала загодя.

7
{"b":"545025","o":1}