ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

А есть такие, для которых печатное слово свято, — эти мои друзья. Но и они не одинаковы. И каждая категория свои особенности имеет.

Учителя — те больше летом читают. Агроном — зимой. Ребятишки — почти круглый год. Кроме восьмиклассников — те в экзамены от библиотеки полностью отключаются. Зубрят.

Васицкий все мне толкует об отдаче. Так, мол, и так, читателей прибавилось, а на пасху подрались, из района милиционер приезжал. Кольями, как до революции, по всем правилам. А стали их допрашивать, и ни один не может толком объяснить — из-за чего.

— Пойми, — говорит, — на пасху! Позор, да и только.

— А разве на Первое мая лучше было бы?

Так вот об этой самой отдаче. Я Васицкому так ответил:

— Это отдача не моя была, а сельповская. Семь ящиков водки продали — и сразу отдача видна. А насчет моей, то я тебя спрошу. У тебя дети есть, слышал, даже грудной имеется. Так вот, твоя жена грудничку этому запачканную пеленку сменила на чистую, а когда отдачи ждать? Скоро?

— Опять ты со своими притчами. Должно быть, евангелие читал?

— Конечно, — говорю, — читал.

— Оно и видно.

— Что тебе видно?

— А то самое, что мозги у тебя не в ту сторону повернуты.

— Твое дело поворачивать, как надо. Это твоя обязанность.

Вот в таком стиле у нас дискуссия. Очень хотелось ему сказать:

— Егор, черт ты лысый, когда меня кулаки в прорубь пихали, тебя, мудреца, еще и в проекте не было. За это самое пихали — за книжки советские, за эту самую отдачу, в которой ты мне отказываешь. А когда я с автоматом на коленях бойцам в окопе книжки читал, ты еще с деревянным кинжальчиком под столом бегал и отдачи моей заметить не мог.

Теперь опять о читателях. Есть, которые ко мне наскоком. Бежит мимо, заскочил — и опять его нет. А есть такие, по ним хоть часы проверяй — семь пробило, тут как тут. Этих я с детства знаю, каждого словно бы вынянчил, всю историю его читательскую пересказать могу.

Прежде всего о Пастуховой. Теперь, когда замужней стала, все чаще ее Кондратьевной величают. А была Катюша. И можно сказать, она в моей библиотеке выросла. Теперь, когда у нее семья, много реже у меня бывает, а прежде каждый вечер до самого закрытия. В клуб она ни ногой, в кино тоже, потому что ей в жизни не повезло: в раннем малолетстве под косилку попала. Изрезало ее чуть не на куски, по сию пору штопаная-перештопаная. Уха одного только остаток, через щеку шрам, и пальцев на правой руке нет. Росла без матери. Та в войну от тифа погибла, а отец под Кенигсбергом лег. Воспитывалась у бабки, отцовой матери, в лютой бедности.

Девчонкой пошла работать в колхоз учетчицей, затем счетоводом стала. А когда бухгалтер Иннокентий Максимович на пенсию задумал, он вместо себя Катю подготовил. Сомневались сначала — справится ли, однако справилась и весьма успешно. Работник аккуратнейший. Трудись спокойно — у нее ни один трудодень не пропадет. За трудолюбие и за справедливость ее у нас уважают. А сама все в той же избенке бабкиной живет, только фундамент бетонный ей мужики подвели и маленько избенку приподняли. Обстановка хорошая: и диван-кровать, и шифоньер, и посуда всякая. Только счастья женского у нее нет. Если б мужики меньше на внешность смотрели, а больше в суть вникали, то не было бы лучшей жены, чем Екатерина.

Подкатывали к ней пьяницы всякие, но она на такой компромисс согласия не дала. А природа все же ей свои вопросы ставила…

Читать она начала, помню, с фантастики. Жюля Верна всего от корки до корки, затем Уэллса, потом Беляева. Остановилась лишь на Ефремове. Тут у нее перерыв произошел. А потом приходит и начинает рыться в каталоге.

— Чего ищешь? — спрашиваю.

— А мне что-нибудь про личную жизнь…

Понятное дело. О личной жизни девки говорят, когда слово «любовь» стесняются произнести. «Ну, — думаю, — вернулась девка из космоса на нашу грешную землю».

Подаю ей «Вешние воды» Тургенева. Прочла быстро. Возвращает. Я спрашиваю:

— Ну, как?

— Ценная, — отвечает, — книга. Только больно уж этот Санин нерешительный. А девчонку жалко. Вы мне дайте что-нибудь про нашу жизнь.

Про нашу так про нашу. Хотя, правда, и не совсем про нашу, но уж очень мне хотелось сразу ее к сильной литературе приобщить. Даю ей «Тихий Дон». Взяла и не возвращает. Я не тороплю — пусть, думаю, вникнет. Наконец, является. Осведомляюсь, как впечатление.

— Я, — говорит, — с этой книжкой напереживалась, просто страсть. Словно всю гражданскую войну с Аксиньей прошла. Даже сна лишилась. Ночью вскочу — и кажется, будто стреляют. А Григория все же не поняла: неужели так трудно было советскую власть принять?

Что ей ответить? Кой-кому трудно, и даже очень.

Составил я ей списочек с таким расчетом, чтоб она из прошлого к нашим дням подвигалась. Начал с «Капитанской дочки» и так далее. И по всем книгам мы с нею беседовали. Иногда выскажется — смех берет, а иногда и призадумаешься.

Печорина она, например, не признала:

— Терпеть не могу, когда над бабами изгаляются. То одна у него, то другая. От скуки, что ли?

— Эпоха, — объясняю, — была такая…

— Не может быть, — говорит, — и тогда, небось, верные мужчины были. Если б все такие, как Печорин, то и народ весь перевелся бы.

«Обломова» вернула, не дочитала.

— Ну его к лешему. Разве это мужчина? Такую девушку упустил.

Об Анне Карениной так выразилась:

— Хорошая женщина была, и жалко ее. Однако зря она нервам поддалась. Нам куда хуже приходилось, а мы под колеса не кидались. Дался ей этот Вронский. Будто на нем свет клином сошелся.

А о «Войне и мире» у нас такой разговор состоялся:

— Войну, небось, пропускала?

— Нисколько. Все до буковки прочла.

— И кто тебе больше всего понравился?

— Долохов.

— Вот как?

— Ему б на сто лет позже родиться, он бы в сорок первом году себя показал… Партизанил бы, ай да ну.

— Он и тогда показал себя.

— Показал, да не полностью. Ему бы рацию да толу побольше…

Короче говоря, читателем стала заядлым — одну прочтет, сразу за другую берется. И можно было ее понять, что, кроме книг, теперь ей ничто не мило. Ну, думаю, так свою жизнь, бедняга, и продевствует. И вдруг… (От этих «вдруг» я всю жизнь оборонялся и никак оборониться не удается. Считаю — понял человека досконально, изучил все его пружины и маятники и знаю, как дважды два, на что он способен, однако этот изученный человек внезапно такое выкинет, что только диву даешься). Вдруг — никто ни сном, ни духом — Юра к ней от нашей Анны перебирается. Ни знакомства до этого, ни ухажерства настоящего. Вечера два заходил в контору арифмометр подлечить, и все. А тут перебрался. Отчего, почему — непонятно. Недолго, правда, это ее замужество длилось. Юра, как видно, сорвавшись с якорей, на одном месте уже не мог — уехал в неизвестном направлении. Осталась она беременной. Светку родила. Стала растить, воспитывать. Я за нее, между прочим, порадовался — горе и обида пройдут, а ребенок навсегда останется. Не все же о чужой любви читать, надо и свою испытать. Прошло пять лет, и опять-таки вдруг соединяет свою жизнь с Асаней, и не как-нибудь, а законнейшим образом. Свадьбы, правда, не играли, но посидели по-дружески вечер.

С Юрой-то, может, ошибка была, печальный эпизод, а с Асаней, видно, прочно. Асаня тоже на моих глазах вырос. И в юные годы они с Георгием друзьями были, несмотря на разницу в возрасте. Асаня года на четыре старше, но Гошка свой возраст всегда несколько опережал, а Асаня недотягивал, поэтому у них наравне и получилось. Вместе рыбачили, вместе на охоту, вместе ветродвигатель какой-то строили. Только у Георгия детство в положенное время прошло, а у Асани осталось. Не в смысле роста, конечно. Он и подрос, хотя и не особенно, и работал вроде бы не хуже всех, а нисколько серьезности в нем не прибавилось. Берестянские девчата его и за парня не считали. Может, так и остался бы холостяком, если бы Катя его не подобрала.

И никогда у него ничего не было. Дом после отца ему достался — развалился. Он его не ремонтировал, а все подпирал изнутри и снаружи, так что в результате не дом получился, а сплошной частокол. Я однажды в этой избе побывал, потому что Асаня провинился — уехал, книгу не сдал. Комнатенка два шага туда, два сюда. Небеленная, должно быть, с самого дня своего рождения. И мне пришлось самому дверь чуть не выламывать, а затем книгу искать. Едва нашел за кроватью, всю в пыли и мышином помете. И так рассердился, что решил никогда Асане книг не давать. Да не сдержал слова — вернулся Асаня из своего странствия и снова в библиотеку. Извинился, ошибку осознал. Растаяло сердце мое — снова стал Асаня читателем.

9
{"b":"545025","o":1}