ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— А! Кто к нам прище-е-ел! Барбосы! — обжигаясь, лакает из банки Француз. Букву «ш» произносит как «щ» — из чистого форсу.

— Угу! — выслуживается ради клички конопатый. — От моста за ними следили… Шпиены! Хитрые! В паликмахерскую зачем-то ходили… Эва, дикалону-то извели!

— Ща! — изумляется Француз. — Внутрь? Во, молодещь пощла…

Борька жалко улыбается, вот-вот хвостом завиляет…

— Слущай сюда, барбосик, — ласково пришепетывает хозяин двора. — Будещь прыгать вокруг костра и гавкать… поэл, барбос?

Борька покраснел как помидор, — колеблется.

— А, вот и картощечка! — замечает мою авоську Француз и лыбится. Зубы острые, как у грызуна. — Щас мы ее в костерчик, поэл? Ув-ващ-щаю картощечку в мундире! Давай ее, барбосик, давай…

Я медлю. До маминой зарплаты жить на картошке неделю.

— Фу, какие непослущные мальщики! В гости, да без подарков! А с непослущными мальщиками делают щто?.. Правильна-а! Щлепают по мягкому месту…

Предвкушая удовольствие, заудинские хихикают. Конопатый поигрывает ремнем перед Борькиным носом, яростно шипит:

— Скидывайте штаны, ш-шпиены!

Борька громко гавкает. Синие щеки трясутся. Заудинские так и схватились за животы.

— Кайф! — цедит чифир Француз. Глазки его заплыли.

Чья-то рука тянется к авоське, а я тяну ее к себе. Локоть упирается во что-то твердое…

— Скидывайте штаны, сказано вам!

Бросаю авоську, вскидываю пистолет, оттягиваю затвор и целюсь Французу прямо в челку. Он роняет консервную банку, костер шипит.

— Убью-ю, убью-ю, всех убью-ю! — ору без остановки, забывая, что мелкокалиберный пистолет не заряжен. Я действительно хочу убить. И это мгновенно поняли вокруг. Распластались по земле, кое-кто побежал петляющими скачками. Борька тоже залег. Больше всего в этот миг ненавижу себя — за каждую минуту унижения.

Темное лицо чифириста белеет. Он поднял руки и лопочет. Блатное пришепетывание улетучилось с дымком костра.

— За что… За что… Ребята… Ребята…

Наслаждаюсь его страхом. Французова морда сереет, его дружки ползают в грязи. От удовольствия голова идет кругом.

— Вы чего, ребята? Шуток не понимаете? — выпучивает глазки мазёр. — Мир, дружба!

— «Мир, дружба»?! — подбрасывает с земли Борьку. — А ну, скидывай штаны! — Он пинает конопатого. Тот лежит ничком — притворяется мертвым.

— А ну, пошли в плен! — раздувает щеки Борька. Конопатый на карачках собирает рассыпавшиеся картофелины.

Организованно покидаем территорию противника. Впереди ни жив ни мертв тащит авоську конопатый верзила, затем, сжимая в кармане пистолет, иду я, сбоку жует трофейную серу Борька. Со стороны может показаться, что три товарища возвращаются из Дома пионеров. Время от времени Борька оглядывается, наскакивает на недавнего мучителя и пинается.

У моста свернули в кусты. Взятый в плен «язык» оказался болтливым, как девчонка.

— Все, все скажу, — от страха у него прибавилось конопушек.

Мы узнали, сколько человек выставит Зауда для драки, количество и вид оружия. Ремни, палки, вплоть до обреза, заряженного дробью.

— А как же уговор? — замахнулся Борька.

— Я-то при чем… У вас, сказывали, пистолеты появились… У каждого второго… Разведка донесла, — покосился на дуло моего мелкокалиберного «язык» и прогнусавил с обидой: — Неправда, че ль?

— Нарушаете договор, да? — с презрением выплюнул трофейную серу Борька. — А ну, скидывай штаны!

«Нарушитель договора» позорно расплакался. Почему-то решил, что настал его смертный час. Пижонские брюки клеш заберут, а холодный труп с камнем на шее кинут в реку.

— Братцы, братцы… — размазывал слезы конопатый верзила. — Виноват, че ль, что за Удой родился… Мамка одна… Сестра маленькая… Им дрова колоть будет некому-у…

И он замычал с неподдельным горем. Равнодушная Уда несла свинцовые воды, вспениваясь у опор моста. Сероватые льдинки шуршали о припай. Мимо, словно утопленник, проплыло бревно…

«Языка» еле успокоили — ценные сведения, мол, спасли его шкуру.

От избытка чувств конопатый пообещал не являться на драку, чем значительно ослаблял мощь неприятельского войска.

Конопатого я, невзирая на протесты Борьки, отпустил. В самом деле, разве человек виноват, что его угораздило родиться не где-нибудь в Америке, а именно за Удой?..

13:00. «Петька Хуарес — маленький кубинец»

Лысина персонального пенсионера Кургузова закатилась в окне — минута в минуту. Час дня. Двор опустел. И пацанов не видно. Война войной, а обед — обедом. Сейчас даже на колокольне никого: Зауда тоже кушать хочет.

Борька умчался докладывать команданте о ценных сведениях и собственных подвигах в тылу врага. Боится, что опережу и присвою лавры. Напрасно. Я так громко гавкать не умею…

Воскресный обед — то, ради чего живут люди. После рабочей шестидневки за столом — вся семья. Папа (если он имеется) трезвый и серьезный, мама не ворчит на папу, а кормит чем-нибудь вкусным. Детки уплетают конфетки и котлетки. Идет неспешная беседа. И вот что поразительно. Чего бы ни коснулся разговор — космоса, новых денег или сообщения ТАСС, — он скатывается к обсуждению очередного скандала у Хохряковых.

В бараке длинные языки и коридоры. Они уставлены сундуками, канистрами, колясками, увешаны тазами и березовыми вениками. Скрипучая лестница воняет кошками. Дружно пошумливают примусы. Вчера была суббота, а сегодня — тишина. Мир. Живем в бараке дружно. Берем взаймы и долго не отдаем. Борька на первом этаже, Петька — через стенку. Его родители, как ни прискорбно, там же. Но и Хохряковы в воскресенье мирятся. Тогда Петьке перепадает мелочь на кино.

Я принес домой дров для маминой стирки. Пистолет положил в школьный портфель. Без стука вошел Петька Хохряков. Сейчас крикнет, что полет нормальный. Но Петька молчал. Молчал так, что расхотелось хвастаться про заудинские похождения. За плечами Окурка горбился рюкзак. Ушанка, телогрейка, валенки. Простудился, что ли?

— Курить нема? — прошептал Петька. На нем не было лица. Вернее, оно было, но очень уж кислое.

— Слышь, Аюр, давай уедем. Насовсем. Чес-слово!

— Насовсем? А… как же они? — я кивнул на стенку.

— Плевать! Пускай сами разбираются… Имущество делят! Устал я что-то от Хохряковых… — он тряхнул рюкзаком, зазвенело. — Уже собрался… На ихнюю мелочь две буханки хлеба купил. Макароны, спички, крючки, леску… Вот тока курева нема… Давай, собирайся. Жратвы побольше и ложку. Деньжат не худо бы…

Деловито-печальный тон сбивал с толку.

— А… куда? — я малодушно благоухаю женскими духами.

— Забыл? На Кубу, — внятно сказал Петька.

— Так… не обедал еще… — совсем растерялся я.

— Валяй. Тока живей. — он, не раздеваясь, сел на табурет. Уши шапки были завязаны под подбородком.

— А как же школа? — тянул я время. Отказываться ехать на Кубу было неприлично.

— Плевать! Куба — да, янки — нет! — недавний дезертир был настроен решительно. — Я там и фамилию поменяю. Чес-слово! Хохряков — разве это фамилия? Курам на смех!.. Пепе Хуарес — как, звучит?

План Пепе Хуареса был прост, как валенок. Сесть на товарняк, доехать до ближайшего морского порта и забраться в трюм грузового судна. Нынче все корабли плывут на Кубу, с помощью. Борька так говорил.

— А, валенки… — перехватил мой взгляд Петька. — Чтоб на товарняке не околеть… На Кубе выброшу. Сам говорил — жара. У них там заварушка намечается… Возьмут, чес-слово! Пистолет захвати и патроны. «Не посаран», понял?

Петька вспотел, но раздеваться отказывался.

— У нас же драка с заудинскими, — опомнился я. — Драпаешь? Так бы сразу и сказал!

— Ладно, тогда после драки, — поник Петька. Вздохнул, снял ушанку и рюкзак. — Но ты все равно не забудь ложку… И крючки с поплавком…

Я грешен перед Петькой. Три урока подряд расписывал ему кубинские пальмы и мулаток. И про жару не забыл, и про рыбалку. Сказал, что в барбудос берут пацанов — разведчиками. Борька подтвердил. Это мы начитались книжки о «Пепе — маленьком кубинце». Очень он нам понравился… Но ехать на Кубу?! Мы уже в шестом классе — соображать надо!

10
{"b":"545105","o":1}