ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Открыла бабушка — суетливая, горбатенькая, с печеным личиком. Она у них вроде домработницы.

— Уезжает он, уезжает! — махнула она ручкой и хотела закрыть дверь.

— Ко мне? Пусти, бабушка, — ломкий басок команданте не терпел возражений.

Я вошел и понял свое ничтожество. Высокие потолки, широкие окна, начищенный паркет и обилие комнат напомнили школу. Все добротно, крепко — двери в два проема, лепные узоры поверху, осанистые кресла. Оленья морда у входа угрожающе кренится ветвистыми рогами, удерживая толстое кожаное пальто на атласной подкладке. Оно источает запах табака и парикмахерской.

Я стянул сапоги, ступил на ковровую дорожку и в тот же миг почуял себя плохим школяром.

— Тебя нигде нету… — прошептал я.

— Говори нормально, — нахмурился команданте.

— Есть ценные сведения, — чуть громче сказал я. Команданте оглянулся, сделал знак: «Потом, потом…»

— В баню пойдешь?

— В баню? Это идея!

— Ох, рассекретничались! — проворчала, выглянув из кухни, бабушка.

— Батор, я долго буду ждать? — донеслось из полуоткрытой двери.

Ого! Голос построже, чем у директора школы. Отец Батора дома! Он не сделал мне ничего плохого, наоборот, однажды погладил по голове и подарил автоматическую ручку, которая не делала клякс. Ручку я проиграл в «махнем не глядя», но воспоминание о тяжелой ладони до сего времени — 14:22 — стягивает кожу на затылке.

— Обожди в моей комнате, — подтолкнул меня Хромой Батор и юркнул в дверь.

Его комната битком набита интересными вещами. Не считая книг Купера и Вальтера Скотта, на полках, столе и диване были: карманный фонарик, бинокль четырехкратного увеличения, гантели, спиннинговый набор, деревянные ножны, майорский погон, сломанная зажигалка, костяная фигурка индейца, трубка с откусанным мундштуком, мятая охотничья фляга, пустые гильзы, увеличительное стекло, выжженный на березовой плашке портрет Че Гевары, том энциклопедии Брокгауза-Ефрона на букву «К». На стене — карта Центральной и Южной Америки и эспандер. Не удивительно, что Хромой Батор знал почти все и мог достать малокалиберные патроны.

Я потянулся к биноклю и уронил на пол тетрадку в клеенчатом переплете. Она раскрылась — вся в кляксах. И я нечаянно прочитал: «Изменилось все, кроме образа мыслей людей…» Дальше шли собственные рассуждения владельца тетрадки.

«Вчера Б. струсил при выполнении пустякового задания (испугался собаки). В нас сидит страх. Я, например, боюсь темноты. В наказание себя пробыл без фонаря в полевом штабе (бомбоубежище). Кругом бегали крысы. Это пострашнее, чем прыгнуть с кочегарки. Отец говорил, что мальчиком тоже боялся темноты. Вывод: страх передается по наследству, как цвет глаз или волос. Страху подвержены и сильные люди (см. партизанский дневник Че). Вытравить страх можно еще большим страхом».

«У них цели и способы иные. Они сильны чувством стаи. Грубая сила, клички, культ вождя (мазёра) — все оттуда… В то же время они — рабы. Могут напасть стаей на одного. Вывод: они — зло. Уничтожать зло в пределах разумной жестокости — око за око. Всякая революция, в т. ч. кубинская, победила большой кровью — своей, но и чужой».

«А. — хороший стрелок, но мягкотел, как интеллигент. Откуда в нем это? Доказано, что мягкотелые люди особо жестоки. Вывод: только сила есть залог справедливости (см. историю франц. революции)».

«П. склонен к дурным привычкам. Дурные привычки есть следствие условий жизни. Вывод: П. не виновен. Оставить в организации».

Я перелистнул страничку. Последние записи были сделаны карандашом, буквы налезали одна на другую.

«Виноваты ли они в том, что не похожи на нас? В их глазах мы — зло…»

«Р. нравится больше и больше. Что делать? (Зачеркнуты два слова.) Ненавижу!»

«Колокольня без колокола? Вместе умирать не страшно!»

У двери завозились — я захлопнул тетрадку. В комнату вошла горбатенькая домработница с тряпкой. Вывернув головку из платка, подозрительно оглядела меня с ног до головы: не спер ли чего?

— Ну-к… выдь. Ходют тута, опосля убирай за ими…

В коридоре было прохладно. Из кухни тянуло свежей выпечкой, я видел край кафельной стенки. Дверь кабинета, за которой исчез Хромой Батор, была все так же приоткрыта. Я не знал, куда деваться от чужих слов. Ну и денек! То подглядывать, то подслушивать…

— …Кончен разговор! Хороших слов не понимаешь! Садись и уезжай. Машина у подъезда. К вечеру будешь на месте.

Отец говорил с сыном, как учитель с учеником.

— Завтра в школу, — возразили робко.

— Со школой улажено. Отдохнете друг от друга. Между прочим, мне пришлось за тебя краснеть. Да, да, не строй ухмылки! Грубишь учителям, волосы отрастил… Тебе бы еще бороду!

— Было бы неплохо! — искренне признался команданте.

— Кончай паясничать! Я не спал всю ночь… — Голос отца дрогнул. — Батор, ты мой единственный сын… Что с тобой происходит? Умный, добрый мальчик. Откуда эти двойки, эти хулиганские замашки? Одеваешься в какое-то рванье… Я, кажется, создал тебе все условия…

— Спасибо. Не за что, — усмехнулся единственный сын.

— Как… как ты сказал?

— Я долго думал, папа… — помолчав, начал Хромой Батор. — Скажи, отчего колокольня без колокола?

— Колокольня? Ах, эта, у реки? Н-не знаю… Ты задаешь странные вопросы…

— Держись, папа. Это правда, что мы все умрем?

— Умрем?.. Кто придумал эту чушь?! — возмутился отец.

— Вы, — усмехнулся сын. — Вы. Взрослые.

— Сынок… — тихо сказал отец. — Я тебя очень прошу, уезжай в деревню. Поживешь у тети Поли, там лес, горы… Чем плохо? Ты мой единственный сын… Уезжай.

— Папа, это будет похоже на бегство. А у нас на сегодня намечена война.

— Война?.. Ох уж эти ваши игры! Дети! Если б вы знали, если б вы знали!..

— Скажи, зачем колокольня без колокола… и я уеду.

Стало тихо. Я тоже задумался. В самом деле, почему? Говорят, колокола снимали для отливки пушек. Только в какую войну? В этом или прошлом веке?

— Потому что люди больше не верят в бога, — твердо ответил отец.

— Колокольня должна быть с колоколом, — уперся сын, — иначе это не колокольня. Я долго думал, папа.

— Сынок… Ты говоришь как старик. Уезжай!

— Не могу. Я иду в баню. Меня ждет товарищ.

— В баню?! Ты с ума сошел! Я тебя никуда не пущу!

— Если не пустишь, выпрыгну из машины. На ходу. Буду хромым на обе ноги… — сын засмеялся.

Паркет заскрипел. Отец ходил по кабинету взад-вперед.

— Иди, — вздохнул он. — Дай-то бог…

Я пробежал на цыпочках к входной двери, надел сапоги. Хромой Батор вышел в коридор, натянул рваный свитер.

— Ох-ох! Уже поехал, родненький! — захлопотала бабушка. — А пирог-то, пирог! Дорога дальняя…

— Я в баню, дай мыло.

— В каку еще баню? С утра в ванной мылился! — вывернула из платка головку.

— Это не важно, бабушка.

Мы вышли во двор. Шофер «Волги» упал на руль — отсыпался за ночь. Увидев нас, староста Кургузов заволновался в окне, расплющил нос о стекло.

— Где ты был? Мы тебя везде искали! — с удовольствием гаркнул я во все горло.

— Товарищ заболел… Боялся один остаться… Чудной… — уклончиво бормотнул команданте.

Догадываюсь, что «товарищ» — женского рода… Про чердачный разговор, ясное дело, молчок. Не сговариваясь, мы поглядели вверх… Я вздрогнул.

В окне Дома специалистов застыла маска — неживое, белое лицо. Не мигая, Рада смотрела в небо…

— Мамаюкэру, Мамаюкэру, Мамаюкэру, Мамаю!.. — знакомый шкет голосит на весь двор. Сзади плетется на кривых ногах «такса», преданно заглядывает хозяину в рот.

Я спешно докладываю команданте о пользе карбидных гранат, «языке», а также о том, что Зауда готова применить в драке обрез, заряженный дробью.

Команданте молчит, поглаживает подбородок.

Я снова и снова говорю, исходя из последних данных о противнике. На дне портфеля, как у опытного подпольщика, ждет своего часа пистолет-самопал. Страх вытравляют еще большим страхом. Я вдруг обнаруживаю, что не боюсь драки, а жду ее со спокойствием гладиатора.

13
{"b":"545105","o":1}