ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Желая загладить свою вину, помещик примирительно обратился к арендатору: «Уж ты, голубчик, зла на меня не держи и гнев мой напрасный мне прости, а я прощаю тебе твой долг!» И он распорядился с почетом доставить еврея домой.

***

Пережитое потрясение не прошло даром для арендатора: с несчастным сделался удар и, скованный параличом и лишенный дара речи, он слег. Со временем, поправляясь, больной начал понемногу ходить, тяжело опираясь на палку, и язык чуть–чуть стал его слушаться, хоть и остался бедняга косноязычным. Его обязанности в поле взял на себя старший сын, а книгами прихода и расхода занялась жена. Зато теперь арендатор мог целыми днями читать Святые книги. Он теперь хасид, и раби Эфраим считает его способным учеником.

Как–то раз, в доме бывшего арендатора сидели за столом и беседовали он сам, его жена и их частый гость раби Эфраим. Вспоминали былое. Жена помогала косноязычному мужу изъясняться.

«Раби, меня ты спас от тюрьмы, а жену и детей — от нищеты и страданий. Как жаль, что я не поверил тебе сразу, как поверила тебе моя жена», — обратился хозяин к цадику. «Меня погубили мои вечные сомнения. Будь во мне больше веры, я бы проник в твой замысел и понял, что не страшная кара, а избавление ждет меня. Я бы не натерпелся смертельного страху, не случился бы со мной удар, и был бы я сейчас здоров, как бык. Получив от тебя совет, раби, я хоть и долго думал над ним, но не распознал в нем чуда», — с сожалением сказал бывший арендатор. «Чудо понимают не умом, а сердцем», — вставила свое слово жена.

Раби Эфраим одобрительно посмотрел на женщину и сказал: «Порой мы должны твердо верить, и даже в чудо верить необходимо, но иной раз мы обязаны сомневаться.» При этих словах он перевел взгляд на мужа. «Но истина ведома только Богу.» — многозначительно закончил цадик свою речь, воздев глаза кверху.

Мирную застольную беседу прервал шум на улице. Выглянули в окно. У ворот остановилась барская карета, из которой вышел помещик собственной персоной и неверным шагом направился к двери. Ему с трепетом открыла жена арендатора. На голове у барина надета шапка, сшитая из подаренной арендатором овчины. В руке — штоф водки. Барин навеселе. С порога он громогласно заявил: «Я рад, что здоровье моего бывшего арендатора поправляется. Сегодня мой день рождения, и поэтому вы видите на мне эту шапку, которая бережет меня от всяких напастей. Я предлагаю всем присутствующим здесь осушить по чарке водки за полное и скорейшее исцеление моего верного работника, за здоровье его заботливой супруги и за великого чудотворца Эфраима! Ура!» — одним духом выпалил помещик.

Женщина быстро–быстро постлала на стол белую скатерть, водрузила на нее плетеную тарелку с солеными бубликами и со словами «Отведайте нашей водки, почтенный господин» достала из шкафа стеклянный зеленого цвета графин, а за ним зеленые же стопки. Раби наполнил три из них доверху, а больному налил чуть–чуть. Хозяева выпили за здоровье именинника, а он сам — за то, что провозгласил прежде.

«Отныне и навеки я назначаю моему верному арендатору пожизненный пенсион!» — торжественно и с расстановкой произнес помещик. «За щедростью прячется либо тщеславие, либо расчет», — подумал про себя раби и сказал вслух: «Богатство щедрого неисчерпаемо». Все возликовали. Затем задумались: как много добра и счастливых перемен принесли каждому события последнего года. Жена арендатора счастлива тем, что муж остался жив, что долг прощен, и пенсион назначен. Помещик горд своим бескорыстным благородством, которым рассчитывает расположить к себе еврейского чудотворца. Раби Эфраим несказанно и по праву доволен свершенным им чудом. Но самая большая награда выпала, разумеется, на долю арендатора: наконец–то он может целиком отдаться любимому занятию.

Помещик не стал засиживаться в гостях. Откланялся и уехал, сердечно попрощавшись со своими новыми друзьями.

Хана и Ханох

Раби Яков, цадик из города Божин, рассказал сию историю своим хасидам со слов жены Голды, которая знала эти события не понаслышке, а была их свидетельницей пока жила в доме отца и матери, мир их праху. Голде очень хотелось держать речь самой, и раби Яков готов был потрафить супруге и уж было заколебался, но соображения строгости, осторожности, праведности, верности традициям — всего, чего угодно — взяли верх, и цадик не дерзнул дать слово женщине в мужской аудитории. Люди предпочитают старые истины и неохотно привыкают к новым. Итак, на исходе субботы, раби Яков поведал собравшимся за огромным столом в горнице его дома хасидам следующую повесть.

Хана — девица прелестная лицом, мягкая нравом, мечтательная и вовсе не практичная. И нет ей нужды обременять нежную головку прозой заботы о будущем. Почему? Да потому, что Хане повезло родиться в богатом, даже очень богатом доме. Отец нашел ей достойного жениха и жаждет породниться с его семьей, соединить капиталы, сделаться еще богаче и, конечно, дать счастье любимой дочке. А Хана вовсе и не ищет выгодной партии, мысли ее все только о любви. Хана любит Ханоха, высокого и плечистого красавца с черными кудрями и карими глазами. Хана вполне уверена, что отец не выдаст ее замуж против воли, ведь она как–никак — единственное дитя.

Ханох, возлюбленный Ханы, живет далеко от нее, в другом городе. Бедняга рано осиротел и кормился от щедрот общины. А подрос — и отдали его в помощники к местному торговцу. Ханох парень хваткий. Торговец заметил таланты ученика и вскоре произвел его в приказчики, а затем и в старшие приказчики. Ханох сделался незаменим на службе. Большим стал мастером: завлечь покупателя, расхвалить до небес торговый дом, продать товар по хорошей цене — в этом старший приказчик превзошел хозяина. Ханох повсюду разъезжает по торговым делам. Так вот и повстречался с Ханой, и, кажется, полюбил девицу.

— Яков, разве такими словами я говорила тебе о любви Ханоха? Тебя послушать — он вовсе и не любит Хану! — с досадой прервала Голда самозванного рассказчика.

— Милая Голда, разве это беда, если я вижу дело несколько иначе и позволяю себе кое в чем сомневаться? — возразил раби Яков, отстаивая право на собственную интерпретацию.

— Всякий рассказчик — это интерпретатор, — словно читая мысли учителя, произнес хасид Шломо, получивший европейское образование и знающий много лишнего.

— Ты сомневаешься в очевидном, мудрец! Ну, будь по твоему, — оставила Голда за собой последнее слово, а цадик продолжил.

Любовь Ханы и Ханоха — все больше в письмах. Но и это неплохо для начала. Что приплыло в руки Хане само собой и без труда, того нет пока у Ханоха и того он алчет пуще всего — богатства. Уж много раз думал старший приказчик, что хорошо бы жениться на дочке богача: приданое, родня, любовь, наконец, — и все разом! Годы сиротства и ученичества, однако, не приучили его к легкой добыче. Знает Ханох, чтоб такая женитьба состоялась, требуются исключительные обстоятельства.

Отец Ханы не так–то прост, его вокруг пальца не обведешь. Знает богач: золото трудно приобрести, да легко потерять. За дочкой нужен глаз, не то уплывут из рук и дитя и приданое. Охотников много. А посему бдительный отец вступил в тайный сговор с корыстным почтальоном. Письма в оба конца читаются прежде адресата. Все знает хитрец, но молчит до поры до времени.

***

Худая весть пришла к Ханоху: городской голова сговорился со своими приспешниками, и задумали злодеи изгнать из города всех евреев. И отцы города душевно понимают

и поддерживают своего предводителя. Горюют городские евреи, горюет хозяин торгового дома, горюет Ханох. «Все, что трудом завоевано — все пойдет прахом. Хозяин мой стар, на другом месте нового дела не начнет. А моего капитала не хватит, чтоб торговлю открыть. Значит, нужно начинать карьеру сначала», — тяжко думает Ханох и вспоминает о Хане. «Теперь уж забыть придется любимую мою Хану. За бездомного неудачника она не пойдет. Ах, впрочем, что за глупые мысли у меня в голове, ведь она так любит меня. Стоп! А не явились ли наконец–то нам с Ханой исключительные обстоятельства?» — размышляет Ханох.

29
{"b":"545159","o":1}