ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я прощаюсь с Нелиной мамой и бегу домой.

— Мама, Неля обгорела, она была в театре во время взрыва, — выпаливаю с порога. — Я должна пойти к ней в больницу. Отнести что-нибудь найдется? Ей очень нужен спирт.

Мама смотрит на меня, как на полоумную: откуда у нас спирт?

Она выходит на кухню и вскоре выносит что-то, завернутое в газету и сверху обмотанное куском материи.

— Отнеси ей болтушки. Только сейчас сварила. Пусть поест горяченького.

Через минуту я была на улице. Я помнила только об одном: идти как можно быстрее, чтобы не остыла болтушка. У женщины в белом халате я спросила, где лежат пострадавшие от взрыва в театре. Она показала рукой на второй этаж. Я поднялась по лестнице и вошла в палату. Огромная комната, вся заставленная кроватями. На кроватях лежали больные с забинтованными головами, руками, у многих ноги привязаны к веревке, свисающей с потолка. Одна женщина сидела на койке и держалась за живот. Другая перестилала свою постель, взбивая тюфяк, набитый соломой.

Больные голодными глазами уставились на мой узелок. Никто не мог сказать, где лежит Неля Ходунова. Тогда я сказала, что у нее ожоги. Мне показали койку в дальнем углу. Возле Нели сидела женщина и прикладывала к ее лицу кусочек марли, смоченный в какой-то жидкости. Женщина, видно, была из тех, кто уже начал выздоравливать. Как только я подошла, она отдала мне марлечку, а сама легла на свою койку.

Я держала в одной руке узелок, в другой марлечку и смотрела на Нелю. Руки и ноги у нее были забинтованы. Волосы обгорели, кожа на лице местами потрескалась. Я с трудом узнала ее. Бедная Неля!

Она хотела улыбнуться мне и не смогла.

— Смажь, — попросила Неля.

Я помочила марлечку в вонючей жидкости и смазала ею Нелино лицо. Руки ее неподвижно вытянулись вдоль тела, она не могла шевельнуть ими.

— Будешь есть болтушку? — спросила я. — Она вкусная, салом заправленная. Я тебя покормлю.

Неля с трудом повернула голову, отказываясь от еды. Она была очень слаба.

— У тебя есть зеркальце? — вдруг спросила она.

Зеркальце лежало у меня в кармане. Я опустила руку, нащупала зеркальце, кругленькое, маленькое, и хотела уже вынуть его, как вдруг в голове у меня промелькнуло: «Что же будет с ней, когда она увидит свое лицо?»

— Наверное, дома оставила, — сказала я. — В следующий раз принесу.

Неля промолчала.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я была почти в центре взрыва. Очнулась в подвале, там было темно. Сначала я не чувствовала боли, испугалась темноты. Потом увидела свет в окошке… Еще не совсем стемнело.

Я поползла и выбралась…

— Не рассказывай, — прервала я Нелю, — тебе тяжело.

— Все равно. Помажь, а то кожу стягивает.

Она полежала немножко, закрыв глаза, видно, устала, потом посмотрела на меня и спросила:

— Скажи, у меня страшное лицо?

— Что ты, Неля, — поспешно ответила я, — что ты! Обыкновенное, такое, как и было.

— А почему мне никто зеркала не дает?

— Наверно, нет ни у кого. Теперь фабрики не работают, купить нельзя. У кого были зеркала — побились. Знаешь, как они легко бьются! Раз — и нет. Одни осколки. Из них ведь не склеишь…

Я замолчала, мне показалось, что Неля уснула.

Женщина, лежавшая на койке рядом, махнула мне рукой.

— Ты иди, иди, девочка, — сказала она тихо, — пусть поспит. Сон для нее сейчас — самое лучшее.

Я поставила узелок с горшочком возле Нелиной койки и на цыпочках вышла из палаты.

На улице было пасмурно. Над городом низко плыли облака. Поднялся ветер. Пылью запорошило глаза. Я торопилась домой, чтобы не попасть под дождь. Но не успела. Первые крупные капли упали на землю, прибили пыль, потекли по моему лицу, смешиваясь со слезами.

8

— Витя дома? — Элик просовывает голову в дверь. Глаза блестят, улыбка до ушей.

— Нет, — отвечает отец. — Ты заходи. Посиди, подожди его.

Элик не вошел, а влетел, как на крыльях. Он сел на диван, но никак не мог усидеть на месте: то вскакивал, глядел в окно, то снова садился.

— У тебя какая-то радость? — спрашивает отец.

— Да.

— Не секрет?

— Секрет.

— Дело твое. — И отец опять принимается за свою работу — плетет лапти. Лозы надрала я несколько дней назад, отец распарил ее и теперь плетет лапти сразу из четырех лозин.

Элик вертится на диване, ему не терпится поделиться своей радостью. Наконец он не выдерживает:

— Скоро я своего отца увижу.

Мама собиралась откусывать нитку да так и замерла. Отец с лаптем в руке тоже уставился на него. И я онемела от удивления. Точно все мы играли в «замри».

— Вот и хорошо, — первой очнулась я. — Ты давно мечтал о встрече с отцом. Теперь увидишься с ним. Поздравляю тебя.

— Ты понимаешь, что говоришь, Элик? Кто тебе сказал?

— Это и есть мой секрет. Ко мне человек от него приходил…

И он рассказывает нам, заикаясь от волнения, проглатывая слова. Он жаждет, чтоб и мы поверили во все это:

— Зашла к нам сегодня соседка Мария Юзафович, она на бирже работает. «Тебя, Элик, говорит, человек один спрашивает, он сейчас у меня сидит». Я иду к ней. Человек подает мне руку. «Я Степан, говорит, пришел из леса, из отряда имени Ворошилова. Твой отец меня послал, Петр». Как услышал я про отца, тут же готов был бежать в лес. «Почему же отец сам не пришел?» — спрашиваю. «Не мог, значит. Как мать поживает, как сестренки? Небось тоже хотели бы повидаться с отцом?» — «Конечно, говорю, все хотят его увидеть. Вот обрадуются, когда расскажу».

— Может, он записку от отца передал? Ты ведь знаешь его почерк, — говорит мой отец.

— Нельзя записку передавать: вдруг попадет не в те руки!

— А как он доказал, что от твоего отца пришел?

Я начала сердиться: еще доказательства какие-то нужны!

— Он же про сестренок спрашивал, — вмешиваюсь я, — значит, знает.

Отец не обращает внимания на мои слова и продолжает расспрашивать Элика:

— Ну, а этой соседке своей ты доверяешь? Она не могла ему все про тебя рассказать?

— Зачем? Ведь он сам ко мне пришел.

Мне жалко Элика. У человека радость, он такой счастливый прибежал к нам, а теперь на лице его растерянность. Как ни старается Элик, никак не может переубедить моего недоверчивого отца. Чтобы прекратить этот неприятный разговор, я спрашиваю у Элика:

— Так когда ты увидишь своего отца? Завтра?

— Нет, — отвечает он. — Мне еще нужно одну вещь достать. Степан и денег мне дал… Отец прислал, — поспешно добавляет Элик.

Он говорит об оружии. Без оружия в партизаны не брали, это мне было известно. Все оружие, добытое ребятами — Эликом, нашим Витей, Толей Полозовым, — передано в отряд. А вот теперь, когда Элику самому понадобилось оружие, ничего нет. И он прибежал к Вите: может, в тайнике что-нибудь осталось? Но я знаю, Витя свой пистолет не отдаст. Хорошо, отец Элика догадался передать ему деньги. Может быть, удастся купить оружие. Я гляжу на Элика, и мне досадно. Мой отец, вместо того чтобы порадоваться за Элика, сомневается.

Элик то садится в кресло, то вскакивает и снова повторяет все сначала, старается убедить нас, как хорошо складываются у него дела. Но в то же время чувствуется: недоволен он и собой, и моим отцом. Он хотел уйти, не дождавшись Вити, но все медлил. Подойдет к двери, вытащит из кармана часы, посмотрит на них и снова возвращается. Вся надежда у него была на Витю.

А я бросала сердитые взгляды. Ох уж эти взрослые!

Пришел Витя.

— Выручай, — бросился к нему Элик. — Помоги мне по-дружески. Мне одна вещь нужна, у тебя есть, припрятанная.

Витя сразу понял, чего хочет Элик, и задумался.

— У меня нет. Сам понимаешь. Если даже и есть у кого, так никто не продаст тебе. Самим нужно.

— Помоги. Если не достану, не знаю, что сделаю, — едва не плачет Элик.

Витя колеблется. Наконец он решается:

— Ну ладно, пошли.

— Дети, будьте осторожны, — предупредила мама.

24
{"b":"545181","o":1}