ЛитМир - Электронная Библиотека

«Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться.

И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила за ним, и лежала с ним, – и будет тепло господину нашему царю.

И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю.

Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее».

Потом она станет возлюбленной царя Соломона и Суламифью «Песни Песней», а прежде она была Ависагой Сунамитянкой, Агнессой Шамардиной, сукой, каких свет не видывал, воровкой и блядью с повадками леди и статью Парвати – бедра, плечи, живот, грудь – русская шлюшка-бродяжка, мотавшаяся из страны в страну, всюду чужая, всюду нежеланная и потому настороженная, жестокая, безжалостная, всегда готовая к отпору и бегству.

Надо быть до конца честным: она не вламывалась в его мир – он сам позвал ее, устав от бессмысленных свершений и страстей, дотлевавших в подспудье, устав от зануды Джанкарло, требовавшего внимания и перемалывавшего слова, слова, слова – в слова, в слова, в слова, в труху, – он сам позвал ее, хотя и догадывался, да нет, знал наверняка, что она не прирастет к нему, не пустит корни, способные сплестись с его корнями, и рано или поздно ему все равно придется вернуться в одиночество и, как старая собака выискивает вшей, искаться в собственной крови, в памяти, понапрасну тревожа мертвых, стучась во врата слоновой кости, во врата роговые… вослед Вергилию – прямым путем в Толомею… вослед Сивилле – к Аверну, в поля елисейские, возвратным путем – в мир со сновидениями ложными либо в огненном вихре сновидений пророческих. Вослед Ависаге – только к себе, к зеркалу… Выбор богат: мир – химера; ад – иллюзия; путешественник – сон. Итак?

Итак, перестройки в доме продолжались годами, и годами же здесь работали реставраторы, менявшие паркет и обновлявшие росписи, восстанавливавшие утраченное и ставившие предел разрушениям. Затраты на реставрацию делили владельцы палаццо Сансеверино и муниципалитет. В последние годы затраты удалось резко снизить благодаря притоку дешевых специалистов из Восточной Европы, согласных работать за половинную плату и при минимуме социальных гарантий. Румыны, русские, поляки, югославы трудились не хуже итальянцев или немцев. Единственное неудобство – им приходилось предоставлять кров. Фрэнк приспособил под общежитие несколько комнат в восточном крыле, рядом с помещениями для прислуги. Выполнив работу, камнерезы исчезали, уступая специалистам по настенным росписям.

В одном из захламленных закутков давным-давно были обнаружены десятки свернутых трубками холстов, представлявших, судя по всему, фрагменты одного живописного произведения, – но тогда ни у хозяев, ни у искусствоведов-консультантов руки не дошли до этого полотна.

Прямой и жесткий, как ручка лопаты, доктор Макалистер действовал подобно хорошо запрограммированной уборочной машине, не оставлявшей на подведомственной территории ни пылинки, ни соринки: добравшись до разрозненного холста, он созвал коллег-специалистов на консилиум, результаты которого были незамедлительно доложены хозяину и доктору Мануцци, старшему партнеру адвокатской фирмы, ведавшей делами Сансеверино и Ермо.

«Эта работа принадлежит кисти Якопо дельи Убальдини, – сообщил Макалистер. – Конец семнадцатого века. Сохранилось очень мало картин этого мастера, которого одни считают психопатом и претенциозной бездарью, другие – гением вроде Блейка. Считалось, что в припадке безумия он уничтожил эту работу – «Моление о чаше», так она называется».

И выложил на стол заключение на десяти машинописных страницах, скрепленное подписями экспертов.

«Картина огромна – когда-то она занимала всю стену в нижнем зале, можете себе представить. Если будет принято решение о реставрации, необходимо соединить части и основательно почистить. – Поколебавшись, Макалистер добавил: – Вероятно, в собранном виде это будет самое большое живописное полотно в Европе. Во всяком случае – по площади».

Как ни старался Ермо держать себя в руках, но то обстоятельство, что зал, через который он попадал в треугольную комнату с чашей, оказался занят реставраторами, их козлами, ведрами, банками и стремянками, раздражало его по-настоящему и с каждым днем все сильнее. Привычно налаживаясь на свидание с чашей, он вдруг спохватывался у двери в зал и возвращался наверх, в кабинет или на галерею.

Когда картина была вчерне сшита-склеена, Макалистер пригласил Джорджа вниз, на погляд.

Полотно и впрямь заняло всю длинную стену против окон, выходивших на север («Идеальное освещение, сэр»), – огромная махина, которую невозможно было охватить одним взглядом.

– Она на это и не рассчитана, – заметил англичанин. – Многофигурная фреска на холсте, состоящая из нескольких десятков эпизодов, которые соединены единым сюжетным замыслом. Ее нужно читать, как книгу.

Реставраторы на подмостках работали, не обращая внимания на посторонних.

– А этому длинному понравилась твоя задница, – вдруг проговорил молодой человек с серым лицом и серыми густыми волосами, собранными сзади в косичку. – Слышишь, чудовище?

Девушка обернулась – движения ее, как и черты лица и очертания тела, были мягки, тягучи, словно топленая карамель. Она была в джинсах и длинном просторном балахоне, темно-каштановые волосы схвачены повязкой, закрывавшей высокий лоб.

– Этому?

Ермо улыбнулся.

– На чудовище вы не похожи.

Парень досадливо поморщился.

– Извините, я не ожидал, что синьор Сансеверино понимает по-русски…

– Меня зовут Джордж Ермо, Георгий Ермо-Николаев. Сансеверино – моя жена.

Прикусив губу, девушка напряженно смотрела на старика, который с улыбкой перевел взгляд с нее на картину.

– А где я могла слышать ваше имя? – наконец спросила она густым низким голосом. – Вы эмигрант, что ли?

– Я родился в России. Но почему же – чудовище?

Она усмехнулась.

– Потому что Агнесса. Несса, Несси – вот вам и лохнесское чудовище.

Так они и познакомились.

Тем же вечером, когда реставраторы убрались из зала, он отправился в треугольную комнату – с фонариком, держась ближе к окнам, еще сочившимся послезакатным светом.

В дальнем углу вдруг зашевелились козлы, упало пластмассовое ведерко, с сухим постукиваньем выкатившееся на середину зала.

Вздернув брови, Джордж направил луч фонарика в угол.

– Не бойтесь, – прогудела Агнесса, заслоняясь рукой от света, – это я. Извините.

Даже при несильном свете фонаря было видно, что губа у нее распухла не от поцелуя. Она отвернулась, украдкой стирая ладонью со щеки грязную влажную дорожку.

– Ну… – Джордж запнулся, покачал головой. – Я могу предложить вам горячую воду и полотенце. Вы голодны?

Она резко мотнула головой: нет.

– Можно, я возьму вас под руку?

Пока она шумно плескалась в ванне, Джордж с интересом разглядывал комнату Лиз, в которой, оказывается, не бывал много лет. И когда она успела сменить здесь обстановку, обои, светильники? Все было не в ее вкусе: ломаный черный орнамент на белом фоне, нечеловеческая пластмассовая и металлическая мебель автомобильных форм, громадный проигрыватель, громадный телевизор, масса безделушек – терракота, фаянс, фарфор… В баре – множество бутылок: виски – а Лиз не жаловала виски – и польская кошерная водка. Похоже, убранство и напитки больше соответствовали вкусам Уве Хандельсманна, беломраморного красавца в брюках, обтягивающих пышную задницу.

Джордж с шумом опустил крышку проигрывателя («Кто такой этот Элтон Джон, черт побери?»): поздно, все – поздно. Лиз заполучила свой остров, свой дом с запретной комнатой, куда будет стремиться всю оставшуюся жизнь и однажды найдет, повернет ручку, потянет дверь, выпуская птицу на волю – навсегда, и навсегда останется в той комнате, откуда не возвращаются…

Сердце сжалось.

– Я не нашла халат.

Он обернулся.

28
{"b":"545182","o":1}