ЛитМир - Электронная Библиотека

Агнесса стояла в дверном проеме – разумеется, ничуть не смущенная его взглядом: налитые плечи и грудь с острыми сосками, широкие, как у Парвати, бедра…

Он молча кивнул на стенной шкаф, где помещался гардероб Лиз.

– Ваша жена была маловатенька. Она умерла?

Наконец она выбрала просторное ярко-лиловое кимоно с крупными бело-розовыми цветами.

– Сойдет?

– Так кто же вас прибил? – спросил он, когда они наконец устроились в маленькой уютной столовой и Агнесса жадно набросилась на еду. – Ваш друг?

Она кивнула.

– Ничего страшного – нервы. Он ужасно талантливый художник, ему просто не везет, да и кому сейчас в России нужны настоящие художники? Жулики в моде – хэппенинги, акции и прочая дребедень. Я попрошу, чтобы он показал вам свои работы… он и здесь пишет свое, урывая время от халтуры…

– Халтура – реставрация?

– Ну, Игорю не очень по душе религиозная живопись, только и всего, а здесь, на Западе, приходится заниматься главным образом ею. Он считает, что религиозная живопись – это жульничество. Настоящая религиозность, какая была у иконописцев и Джотто или даже у Рафаэля, – это уже консервы, а все, что делалось позднее, – халтура. Иванов, Ге, Нестеров – все это так безжизненно, скованно, холодно, то есть – никак. Бескровно. А вот саврасовские «Грачи» аж поют о красоте Божьего мира и всякой твари. И почему считается, что религиозная живопись – это религиозный сюжет?

Ермо постарался скрыть улыбку.

– Так считают не все, – возразил он. – Когда Жан Кокто в письме к Маритену выразил готовность целиком посвятить себя и свое искусство Господу, Маритен ответил, что Богу не нужно религиозного искусства, а если чего и нужно, так это искусства со всеми его зубами.

Она тряхнула блестящими каштановыми волосами и легко рассмеялась.

– Хорошо сказано! Кокто – это который педик? Любовник Жана Марэ?

– Он написал несколько превосходных вещиц…

Она залпом выпила вино и посмотрела на Ермо, облизывая пальцы. Bonne sauvage.

– Спасибо. Оказывается, я проголодалась.

– Если хотите, можете воспользоваться спальней жены.

– А удобно?

Он от души рассмеялся.

– Удобно, Агнесса.

На следующий день она сама отыскала дорогу в кабинет Джорджа, где он, с запахом кофе на столике и запахом сигары в пепельнице, подремывал после приема лекарств: ноги опять болели каждый день, колени распухли.

– Я не помешаю?

Робкая девушка, переминающаяся с ноги на ногу в дверях. Такую роль очень любят недорогие проститутки, играющие вчерашних школьниц и пытающиеся на этом заработать «чуток сверх таксы».

– Ух ты, да у вас тут целая галерея! Помните, я вчера говорила, что Игорь может показать свои работы? Согласны?

– Сейчас? – Он поднял брови. – Через час, если не возражаете. Ничего?

– Если вы не против…

«Они попытаются всучить мне какую-нибудь мазню, – скучливо подумал Джордж, провожая Агнессу взглядом из-под полуопущенных век. – Надо предупредить Фрэнка, чтобы приготовил наличные… долларов двести-триста, наверное, будет довольно…»

Смотрины устроили в том же зале, где работали реставраторы – они не обращали внимания ни на картины, расставленные в простенках, ни на хозяина, явившегося в сопровождении мажордома и Макалистера.

Присутствие англичанина явно раздражало русских, хотя оба старательно это скрывали. Но именно Макалистер решил дело в их пользу. Присев на корточки с сигарой в зубах, он бесстрастно порекомендовал Ермо приобрести две работы: «Больше задатков, чем мастерства, но эта парочка стоит денег, сэр». Девушка вполголоса переводила: парень плохо владел английским.

– Как называется эта картина? – спросил Ермо.

– «Женщина, жрущая мясо», – с вызовом ответил парень, исподлобья глядя на хозяина.

– Сильно сказано, – пробормотал Джордж. – И сильно сделано.

Нагая красавица в прелестной шляпке и с бараньей костью в руке, с выпачканными жиром губами и щеками, широко расставив литые бедра, злобно смотрела на старика – ее прекрасное тело сияло, как храм на солнце. Он узнал это тело.

– И сколько вы за нее хотите?

Молодой человек дернулся, как от удара.

– Не знаю, – резко сказал он. – Вы покупатель, ваши деньги… Русских можно купить задешево – так ведь вы считаете, не правда ли?

Агнесса глубоко вздохнула, но промолчала.

Джордж вопросительно посмотрел на Макалистера.

Англичанин пожал плечами.

– От двух до трех тысяч. Но поскольку автор, по существу, анонимный…

– Пять тысяч, – прервал его Джордж. – Фрэнк выдаст деньги. Пять тысяч, Игорь, вас устроят?

– Не знаю! – продолжал гнуть свое парень. – На эти деньги, конечно, в Москве можно… – Он вдруг оборвал себя и с трудом перевел дух. – Извините, Георгий Михайлович, я… Знаете, мой отец был неудачником, мы с сестрой выросли в подвале… он был непризнанным гением, маляром… Ненавижу непризнанных гениев! – Серое лицо его задрожало. – На глазах у меня он повесился… в подвале… когда-то там был мясной склад… вот он и повис на таком ржавом крюке… в горло… Извините… Спасибо!

– Игорь… – Ермо растерянно посмотрел на Агнессу. – Может, мы поужинаем вместе?

– Спасибо, – проговорила Агнесса сквозь зубы, – вы и в самом деле извините нас… это нервы…

Англичанин уже беседовал о чем-то с румынами, которые заканчивали расчистку левого поля картины Убальдини.

– Пять тысяч, сэр? – озабоченно уточнил Фрэнк, когда они, оставив реставраторов в зале, поднимались по широкой беломраморной лестнице в столовую.

– Да, Фрэнк. Ведь я никогда в жизни не покупал картины.

Задумчиво глядя на жующего Джанкарло, с которым они по-прежнему ужинали несколько раз в неделю, Джордж думал об Игоре и его девушке. Странные люди. Эти русские. То вдруг лихорадочно откровенны – до неприличия, до спазмов и истерики, то – агрессивно высокомерны. Рассказывая о родителях и своем ужасном детстве, Игорь вдохновлялся, становился красноречив, раскован, и однажды Ермо, не удержавшись, заметил: «Да вам нравится жалеть себя, друг мой». Сказал без осуждения, спокойно, и так же спокойно Игорь ответил: «Вы правы, к сожалению: юродство – это наследственное. Оно и ломаного гроша не стоило бы, если бы не позволяло выходить за пределы нормы… воспарять… Знаете, я думал об этом… Иван Грозный, Аввакум, Достоевский… да и Толстой… они ведь, по существу, были юродивыми… Юродивому позволительно то, что запретно человеку нормальному. Он получает свою свободу прямо из Божьих рук, без посредников, и потому его свобода так пугает обывателей и царей. Свободен как сумасшедший. В России свобода всегда ассоциировалась с безумием, не находите?»

Ермо кивнул: «Возможно, вы и правы, но именно от такой свободы цивилизованный человек уходит которую тысячу лет, поскольку она не признает свободу других людей, то есть вообще не принимает в расчет чужую свободу. Ладно еще, если юродивый помнит – а он-то как раз об этом помнит всегда, – что его свобода, как вы заметили, получена из Божьих рук, куда ни шло, – ну, а если Божьи руки ни при чем? Тогда – Раскольников со своеволием вместо свободы, тогда мятущийся полубезумный Иван Грозный, над которым – один только Бог, да и тот – от сих до сих, как моя воля велит и рассудит… И зря вы Достоевского записываете в юродивые, он-то как раз отдавал себе отчет в разрушительной силе такой свободы…»

В Игоре его пугало какое-то неснижающееся внутреннее напряжение, словно в глубине души его беспрестанно работала сумасшедшая мельница, которая перемалывала все подряд – идеи, образы, веру, превращая все в порох, во взрывчатку, способную разнести и самого человека, и всех окружающих, любимых и нелюбимых.

Когда он поделился своими опасениями с Агнессой, она с глубоким вздохом кивнула: «Пожалуй, да. Иногда я боюсь его, словно вот он сейчас возьмет да и перекусит меня пополам… Потом плакать будет, выть и орать, но сию секунду может черт знает что натворить… убьет, подожжет, взорвет…»

29
{"b":"545182","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Rotten. Вход воспрещен. Культовая биография фронтмена Sex Pistols Джонни Лайдона
Математик. Закон Мерфи
Я решил прожить до 120 лет
Лавр
Механическое сердце
Гербарий для души. Cохрани самые теплые воспоминания
Лучше. Книга-мотиватор для тех, кто ждал волшебного пинка от Вселенной
Особая работа
Разумный инвестор. Полное руководство по стоимостному инвестированию