ЛитМир - Электронная Библиотека

Амстердам утратил свою позицию выдающегося торгового города. Его ключевая роль в период золотого века была основана — и такое положение делало город как центр торговли уязвимым — не на большом и экономически сильном собственном тыле, а на благоприятном расположении внутри тогдашних международных торговых потоков, на точке пересечения северных маршрутов торговли с Балтикой, южных маршрутов торговли со Средиземноморьем и, конечно же, на пересечении ост-индских и вест-индских торговых путей. Однако, когда порты и соответствующие складские и транспортные мощности Гамбурга и Лондона значительно увеличились, они вскоре смогли опередить Амстердам, заняв центральное место. Ведь у обоих этих городов имелся серьезный тыл, то есть сравнительно большие страны, которые стали экспортировать все больше товаров.

Экономический упадок Республики был усугублен и тем, что другие страны перешли к протекционистской политике и все чаще закрывали свои границы для чужих товаров, что особенно больно ударило по такой типичной экспортно-транзитной стране, как Нидерланды. Когда в Пруссии, Дании, во Франции и Южных Нидерландах запретили ввоз сельди, то целая отрасль хозяйства Республики пришла в упадок: без средств к существованию остались не только рыбаки, но также упаковщики сельди, судостроители, изготовители парусов, канатов и многие другие ремесленники. Ко всем этим проблемам прибавились еще и эпидемии чумы крупного рогатого скота, причинившие значительный ущерб его поголовью в стране, а также появление в больших количествах так называемого червя-древоточца — моллюска, проедавшего всюду дыры в бесчисленных деревянных воротах шлюзов и обшивке плотин, которые защищали страну от воды или с помощью которых ее пытались использовать.

Короче, еще недавно самое передовое государство Европы остановилось в своем развитии. Во Франции, в Великобритании, Пруссии и Австрии устанавливаются централизованные монархии с рациональным правлением, отчасти с хорошо функционирующей бюрократией и более или менее управляемой экономикой. Республика соединенных провинций для такой современной жесткой государственной системы была слишком раздробленной и хаотичной. О рациональной, целенаправленной политике не могло быть и речи, ни о хозяйственной, ни о военной. После смерти Вильгельма III в течение десятилетия не назначались статхаудеры, а те двое, которые в конце концов были назначены, оказались явно слабыми лидерами. Поэтому отсутствовал какой-либо противовес городским регентам, которые без помех раздавали посты и должности родственникам, друзьям и хорошо платящим партнерам по бизнесу, в результате чего нарушался баланс всей системы управления.

Все чаще получалось так, что городские должности перепродавались между родственниками регентов, изрядные суммы городского содержания присваивались каким-нибудь избалованным сынком или племянником, а сама работа перепоручалась неофициальным управляющим. Например, амстердамский купец Якоб Бикер Райе — его дневник 30–70-х годов XVIII века читается как хроника города — много лет занимал должность аукциониста на рыбном рынке. Повседневную работу выполнял его подчиненный, он сам появлялся на рынке лишь время от времени, но эта должность давала несколько тысяч гульденов дохода в год. Таким образом в большинстве нидерландских городов на высшем уровне управления образовалась толстая короста доходных мест для членов закрытой элиты, которые друг друга покрывали. В то же время размеры денежного содержания превышали все вообразимые пределы, и нормой стало паразитирование на общественных средствах. Еще пример: когда два члена Объединенной Ост-Индской компании в сентябре 1752 года сплавали на остров Тессел, чтобы принять там участие в большой церемонии проводов пяти кораблей, отправлявшихся в Ост-Индию, то за эту служебную поездку, как свидетельствуют бухгалтерские документы компании, они получили 2773 гульдена 7 стёйферов — сумма, которую средний матрос мог бы заработать лишь лет за двадцать пять.

Конечно, Нидерланды оставались торговой страной, Объединенная Ост-Индская компания до конца XVIII века продолжала процветать как мультинациональная корпорация: за два века, пока она существовала, ее маленькие флотилии и единичные суда 4800 раз отплывали в Ост-Индию, перевезя на своих бортах примерно миллион человек. По-прежнему именно в Амстердаме находились в обороте самые крупные капиталы. Правда, характер торговли изменился. Во время золотого века повсюду в стране были накоплены огромные богатства, так много денег, что это иногда приводило к дичайшим эксцессам, когда затевались спекулятивные дела. В 1636 и 1637 годах разразилась безумная лихорадка торговли тюльпановыми луковицами: средняя луковица вскоре стала стоить недельный заработок рабочего, а за отдельные сорта выкладывали от двух до пяти тысяч гульденов — стоимость целого дома. В 1720 и 1734 годах тоже возникали подобные спекулятивные пузыри, на сей раз вокруг различных, отчасти совершенно фантастических проектов, например канала от Утрехта до залива Зёйдерзее или монополии на всю торговлю с Германией. Через несколько месяцев очередной всплеск «негоции котами в мешках» проходил, и, за исключением нескольких банкротств, торговля вновь входила в обычное русло. Впрочем, каждая волна спекуляций вновь показывала, что в Республике сохранялся очень большой капитал, который ждал возможности своего вложения.

В той ситуации нидерландским купцам стало выгоднее ссужать свои деньги, чем самим идти на риск. Австрийский император, Банк Англии, вся Европа обращались за крупномасштабными займами к нидерландскому капиталу. В то время как экономика в их собственной стране все больше отставала и даже Объединенная Ост-Индская и Вест-Индская компании испытывали растущие трудности, нидерландские купцы в конце XVIII века вывезли за границу около 1 миллиарда 500 миллионов гульденов (примерно 15 миллиардов евро), что во много раз превосходило тогдашний годовой бюджет страны. Таким образом, открытая гегемония Нидерландов как пусть даже небольшой морской державы сменилась скрытым могуществом денег, и эта тайная власть сохранилась до наших дней. По-прежнему нидерландцы во множестве стран, особенно в США, являются важнейшими иностранными инвесторами.

Правнуки предприимчивых купцов XVII века постепенно стали банкирами. И вследствие этого активная культура торговли в голландских и зеландских городах превращалась в более пассивную культуру рантье. Из амстердамских налоговых регистров выясняется, что уже в 1742 году в выборной группе налогоплательщиков род занятий «рантье» встречается чаще всего, — веком раньше это было бы немыслимо. Сулящие большой успех, но рискованные предприятия больше не вызывали интереса. Средний купец довольствовался умеренной, но регулярной прибылью посредством непрерывного инвестирования в переменчивые небольшие торговые операции. Иностранцы все больше говорят о бросающейся в глаза бережливости и осторожности голландцев. Отныне нидерландский торговый капитал по большей части стал суммой бесчисленных малых прибылей. Лишь в редких случаях он еще был результатом большой смелости.

Примером бюргерской жизненной позиции, характерной для XVIII века, может служить вдова банкира и купца Андриса Пелса, проживавшая на канале Херенграхт в Амстердаме. Около 1740 года она была самой богатой жительницей города и предположительно одной из самых обеспеченных женщин Европы XVIII столетия. В Венеции, к примеру, она, несомненно, проживала бы в двух-трех дворцах, но в Амстердаме, будучи купеческой вдовой, она ограничилась относительно скромным домом на канале и всего лишь пятью слугами.

Вдова Пеле была типичным нидерландским феноменом, продуктом польдерной и купеческой культуры, какой она складывалась на протяжении веков, системы норм и ценностей, воздействие которых мы наблюдаем и сегодня: в нашей склонности к переговорам и компромиссам, в нашем отвращении к военному насилию, в нашей культуре терпимости.

Какие мысли роились в голове вдовы Пеле и что она чувствовала, мы никогда точно не узнаем, но кое-что все же можно предположить. Она была, очевидно, дитя своего времени и носительницей формировавшегося нидерландского менталитета. Она, наверное каждую неделю ходила в церковь, где ее наставляли, что пред Богом все люди равны, что она, принадлежа к «детям Израилевым», должна поэтому разумно распоряжаться дарованным ей. Здание ее церкви было лишено украшений и едва ли имело что-то от атмосферы католического Дома Божьего; оно вызывало, говоря словами амстердамского историка Кееса Фенса, «заанредамово чувство» — чувство «бесконечности и белизны Бога, которому не нужен полумрак, чтобы заявить о своем присутствии», — именно то настроение, которое выражал своим церковным интерьером харлемский художник Питер Заанредам. Богом этой церкви был «протестантский Бог, — добавляет Фене, — даже, может быть, “Бог Нидерландов”, несколько прохладный Бог, но Бог, на которого можно положиться».

20
{"b":"545183","o":1}