ЛитМир - Электронная Библиотека

Государство Нидерланды уверенно смотрело в будущее, подсчитывая барыши из Ост-Индии, и, похоже, в остальном не волновалось за судьбу яванцев, — такой была мораль данной истории. И действительно, регенту после этого дела в Лебаке повысили жалованье, слабовольный резидент был пожалован рыцарским орденом Нидерландского Льва, губернатор-формалист после своего пребывания в Ост-Индии сумел еще сделать громкую карьеру в нидерландской политике, а помощник резидента со своим идеализмом через три года после Лебака оказался в полной нищете на чердачном этаже брюссельского дома.

Но там Дауэс Деккер под псевдонимом Мультатули написал книгу. За три-четыре недели. И она стала одним из важнейших произведений нидерландской литературы. Книга называлась «Макс Хавелаар, или Кофейные аукционы Нидерландского торгового общества». В ней увлекательно рассказывалось о событиях в Лебаке: описывался конфликт восторженного помощника резидента с продажным регентом и его развращенным зятем, с трусливыми нидерландскими чиновниками-формалистами. Конец произведения звучал почти как призыв к восстанию: «Между Восточной Фрисландией и Шельдой, у моря, находится разбойничье государство…»

«Макс Хавелаар» вышел в свет в мае 1860 года и сразу же, как выразился один из лидеров либералов, «заставил страну содрогнуться». Книгу сразу сравнивали с книгой о рабстве, которая незадолго до того потрясла всю Америку, — с «Хижиной дяди Тома». Революционная риторика, уничтожающая оценка нидерландской колониальной администрации, глубоко человечная история двух влюбленных — Саидже и Адинде — всё это производило глубокое впечатление.

Но полностью ли повесть о Максе Хавелааре соответствовала реальности? Сам Дауэс Деккер утверждал, что она правдива от А до Я. Ему не нравилось, если его книгу называли романом: это было обвинение, это были факты. И действительно, положение в Лебаке являлось настолько невыносимым, что после отъезда Дауэса Деккера назначили новое расследование; в результате несколько начальников округа были отправлены в отставку. Но, с другой стороны, определенные персонажи автор явно окарикатурил. Например, обвиненный во всех грехах регент в действительности жил очень скромно, отчасти потому, что получал слишком низкое жалованье, а отчасти потому, что был обременен многими долгами, которые являлись результатом того, что ему приходилось распродавать имущество уезжавших нидерландских чиновников. Злоупотребления в этом случае, как часто бывает, порождались злоупотреблениями на другом уровне, а барыши попадали в конечном счете в чистые и холеные руки нидерландцев.

Однако суть обвинений Мультатули не подлежала сомнению: Нидерланды на протяжении XIX века, очевидно, обрели черты «разбойничьего государства». Они медлили с отменой рабства до 1863 года, то есть дольше, чем любая другая европейская страна. Причиной тому были слишком большие убытки, которые могли бы потерпеть владельцы плантаций в Суринаме и на Антильских островах. Официально же утверждалось, что 43 тысячи рабов в колониях не смогут приспособиться к свободной жизни. Что касается Ост-Индии, то она с начала XIX века открыто именовалась в Нидерландах «доходным регионом». Крестьяне на Яве должны были за скудное вознаграждение на одной пятой своей лучшей земли выращивать чай, табак и другие предписываемые колониальной администрацией культуры. Вначале население сопротивлялось. В 1825 году на Яве дошло даже до «священной войны» против «неверных» Нидерландов. Восстание было потоплено в крови, были убиты 200 тысяч яванцев — то есть 10 процентов населения, что является тщательно скрываемым эпизодом нидерландской истории. После этого можно было вводить упомянутую «систему принудительных культур».

Статистика дает предельно ясно понять, насколько значительными были результаты применения этой системы для Нидерландов: прибыль, получаемая от ост-индских колоний, особенно от продажи сахара и кофе, составляла с 1832 года примерно пятую часть государственных доходов, а с середины столетия достигла одной трети. Были даже годы, когда прибыль от колоний превышала сумму доходов от налогов и других государственных поступлений в самих Нидерландах. Отчасти благодаря этому золотому потоку в Нидерландах могли быть проложены многочисленные мощеные и железные дороги, прорыты каналы, построены великолепные вокзалы, а запоздалая индустриализация получила сильный импульс.

Дауэс Деккер писал, что Голландия «строит железные дороги на украденные деньги, а обворованным жителям колоний в качестве оплаты старается всучить опиум, Евангелие и джин». И видимо, это было недалеко от истины. Впрочем, в политическом отношении революционером Деккер не был. Характерно, что «Макс Хавелаар» не является прямым обвинением «системы принудительных культур» самой по себе: в Лебаке она ведь почти не применялась. Да и в некотором отношении Яве эта система принесла пользу: была улучшена инфраструктура, появились школы и больницы, да и снабжение продовольствием происходило без перебоев, несмотря на быстрый рост населения. Система, по мнению Деккера, была не такой уж плохой. Он воевал против коррупции и произвола, сопровождавших ее воплощение. И против замалчивания.

«Макс Хавелаар» остался одной из важнейших книг в нидерландской литературе. Ее краткосрочное воздействие было не слишком большим — хотя даже только слух, что в Лебаке расследуют неполадки, заставлял нервничать каждого ост-индского чиновника, — но эта книга оказала большое влияние на новое поколение колониальной администрации. Книга разрушила заговор молчания, она заговорила необычным, освежающе ясным языком и очень способствовала пониманию того, что Нидерланды должны исправить отношение к своему «доходному региону» — Ост-Индии. Книга укрепляла здоровое сомнение в существовавшем порядке вещей и складывавшихся веками стереотипах, которые в Нидерландах Петруса Регоута считали за вечные.

Эдуард Дауэс Деккер умер субботним днем 19 февраля 1887 года в немецком городе Ингельхеим, где он провел последние семь лет жизни в очень скромных условиях. Последние строки он написал на открытке, адресованной его партнеру по шахматам, поэту Герману Гортеру:

«Что касается нашей партии, то и я полон боевого духа. Мои архидружественные намерения состоят в том, чтобы Вас разбить. Для начала: 2) sgl-f3…sb8-cb.

Знаю, что Вы еще не разбиты, но это случится позже…»

7. Страх и мир

Летом 1886 года любивший путешествовать британец Джордж Кристофер Дэвис на своей паровой яхте «Аталанта» предпринял длинную поездку по рекам и каналам Нидерландов. Его путевые заметки содержат интересную моментальную зарисовку. Инфраструктура, которую он описывает, устарела, но была отлично организована. Везде по берегам рек и каналов наготове стояли лошади, которые при неблагоприятном ветре могли тащить парусное судно в нужном направлении. Это был мир из древесины, от деревянных пристаней до деревянных башмаков, и бросалось в глаза множество девушек и женщин, которые что-то мыли и чистили на набережных. «Некоторые из девиц с голыми руками и в коротких юбках были настолько раскованны, что посылали нам воздушные поцелуи и поддразнивали нас короткими насмешками». Затем Дэвис увидел гнездо аиста. «Аист стоял на одной ноге и в полном спокойствии взирал сверху на открывавшуюся под ним полную жизни сцену, где паровые и парусные суда проплывали мимо друг друга под мостом, а крестьяне на телегах ожидали своей очереди перебраться на другую сторону реки». Из открытых окон школы было слышно пение псалма.

Разумеется, здесь многое изменилось, но ландшафт и система водного хозяйства, которые наблюдал Кристофер Дэвис во время своего путешествия, по существу мало отличались от того, что тремя столетиями раньше видел известный нам испанский кавалерийский капитан дон Бернардино де Мендоса. Не случайно, пишет британский историк Симон Шама, благодаря заимствованию нидерландского слова landschap («ландшафт») в конце XIX века в английском языке появилось слово landscape. Дело в том, что составная часть вышеприведенного нидерландского слова -schap, как и соответствующая немецкая -schaft, вероятно, родственны слову schaffen («творить», «создавать»), и если существует регион, который может быть обозначен как сотворенная людьми земля, то этим регионом было, конечно, чудо инженерного искусства — голландские польдеры. И в итальянском искусстве того времени существовала идея ландшафта — аркадского, идиллического ландшафта с ручьями и мерцающими золотом холмами как идеальный фон для мифологических представлений. Но, как писал Шама, в Нидерландах созданный людьми ландшафт, напротив, уже был целым повествованием, достаточным самим по себе.

29
{"b":"545183","o":1}