ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Там, внутри, был снежный, морозный, светящийся сумрак; сквозь белую наледь на стеклах пробивалось, мгновенными вспышками, солнце; трамвай, по невидимым улицам, шел — неизвестно куда; грохотал, замкнувшись в себе.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Вы не узнаете меня?

Тот (Алексей Иванович…) смотрел на Макса своими спокойно-удивленными, как обычно, глазами — как будто (подумал Макс…) удивляясь, но не удивляясь своему удивлению, принимая его как должное, глядя на Макса, — и вдруг (с внезапной улыбкой…) пересел к (ледяному, светящемуся на солнце…) окну.

— Конечно, — (Макс сел с ним рядом…). — Вы — Макс… да, конечно. Вы выглядели совсем иначе тогда.

— Это было так давно, — сказал Макс.

— Давно? По-моему, недавно… неделю назад.

— Неделю? — сказал Макс. — Где же вы меня видели… неделю назад?

— Как?.. В театре, на сцене.

— Не может быть, — сказал Макс. — Вы были, значит, на премьере?

— Конечно.

— Я не знал этого. Вас пригласил, следовательно…

(Я, живущий теперь здесь, поворачивая обратно, пригласил, как сказано, на премьеру Алексея Ивановича…)

— Вполне, — сказал Алексей Иванович, — вполне удивительный был спектакль…

— Вот именно: был.

— Простите?

— Больше спектаклей не будет. Во всяком случае… с моим участием, — сказал Макс.

— И что же… будет? — спросил Алексей Иванович.

— Вы говорите о театре?

— Если угодно.

— Кто-нибудь… кто-нибудь другой будет играть эту роль. Я не знаю. Мне все равно.

— А если… не о театре?

Трамвай вдруг остановился; двери открылись. Кто-то вошел, кто-то вышел; яркий, солнечный, морозом и снегом пахнущий свет хлынул, на мгновение, через открытые двери.

Что? Да, да, он встречал Новый год… у знакомых, и ночевал у них, и едет теперь домой, и… посмотрев на Макса, с внезапной своею улыбкой:

— А я ведь помню, — сказал Алексей Иванович, — я очень хорошо помню тот разговор, на бульваре… два года назад.

— Я его тоже помню… конечно, и я хотел бы продолжить его, — сказал Макс.

— Что может быть проще? Позвоните мне, заходите.

И опять, по невидимым улицам, неизвестно куда, замкнувшись в себе.

— С тех пор прошло так много времени, — сказал Макс. — Все изменилось.

— Все?

— Очень многое.

— Но вы по-прежнему полагаете?..

Они… да, они и ехали теперь по бульвару… нет, не по тому, второму (трамваи по тому не ходили…) — по какому-нибудь четвертому, пятому… и в неожиданной полынье, внезапной проталине — через проход, через один ряд от них оттертого кем-то, уже вышедшим кем-то, стекла, появлялись вдруг, и вновь появлялись деревья, и одна, очень длинная, обведенная снегом ветка, появившись, приблизившись и теряя свой снег, стегнула вдруг, с резким шорохом, по стеклу, согнулась, вновь стегнула, исчезла…

— Очень, очень многое изменилось с тех пор…

— Я схожу здесь, — сказал Алексей Иванович.

Макс же, простившись с ним, еще очень и очень долго, как уже давным-давно было сказано, бродил по городу, по заснеженным, послепраздничным, так, в общем, и не проснувшимся улицам, переулкам; и вышел на еще, и еще один, быть может, бульвар; и пообедал, может быть, в каком-нибудь кафе, возле метро; и прошел, может быть, где-то совсем, совсем рядом с маленькой площадью; и только под вечер, как давным-давно было сказано, возвратился домой; закрыл дверь; и после всех волнений, решений, объяснений, встреч и блужданий, с чувством и вздохом внезапного, восхитительного облегчения, успокоения, заснул; исчез; в пустоте.

48

И я — опять-таки, все-таки — поговорил с Сергеем Сергеевичем; разговор, о котором мне совсем не хочется теперь вспоминать.

Как бы то ни было, я поговорил с ним (в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной, в последний раз, комнате…); я сказал ему, что… так, мол, и так… что Макс повернул вдруг обратно, когда мы шли к нему через лес… и потом пришел ко мне, рано утром… и что все это, для меня самого, полнейшая, да, неожиданность… я опускаю его ответы, вполне, впрочем, сдержанные.

— Ну так что же — Фридрих?

— Похоже на то.

И было еще несколько репетиций — теперь уже с Фридрихом; и в конце одной из них (первой…) Мария Львовна, я помню, очень и очень долго расспрашивала меня о Максе, и о том, что же все это значит; и Перов, я помню, высказал мне свое недоумение; и свое разочарование Лиза; и затем начались уже спектакли, на которые я сначала ходил, потом перестал ходить, — с Фридрихом, с Фридрихом, разумеется, совсем неплохо, в общем, справлявшимся со своей ролью… все это уже почти не интересовало меня; и к моей истории уже почти никакого отношения не имело; тем более теперь не имеет.

Жизнь, следовательно, вновь пошла своим ходом; отрицание и утверждение уже не совпадали больше друг с другом.

И был уже январь, февраль, март… и я уже заканчивал, в общем, свою, так называемую, учебу (и втайне забавлялся, я помню, вводя некие, пускай отдаленно, но все-таки связанные с моей историей — если это история — побочные и добавочные мотивы в то финальное сочинение, которым так называемая учеба имеет обыкновенье заканчиваться…); и со все возраставшим нетерпением ждал, конечно — свободы; и втайне сомневался, конечно, будет ли она таковой.

— Да, конечно, конечно, — говорил мне Алексей, я помню, Иванович (с которым виделся я по-прежнему и который рассказал мне — с внезапной улыбкой — о своем, как он выразился, возобновленном знакомстве с Максом…). — Вполне свободой она, конечно, не будет. Но если вы не пойдете — служить… а вы ведь не пойдете служить?..

— Нет, не пойду.

— Ну вот… Тогда вам придется лишь как-то зарабатывать… деньги. Что, — сказал он, я помню, — представляет собою простейшую, а потому и наиболее приемлемую форму зависимости…

— Вопрос лишь в том, как зарабатывать их…

— А… что-нибудь вы придумаете.

И я уже думал, я помню, о заработках — каких же? — и тут же, конечно, о том, что — вот, решение… важнейшей задачи откладывается, таким образом, еще на какой-то — какой же, какой же? — срок. А ведь все уже было, в общем, понятно; и я знал уже, как сказано, что мне делать с театром; и даже знал теперь, с чего я начну; и… и все-таки еще, еще чего-то мне не хватало; я сам не мог бы сказать чего; но все-таки еще чего-то… да, тоже: решающего.

С Максом же, пускай не совсем всерьез, но все-таки предложившим мне считать, что мы в ссоре, мы не встречались; мы лишь говорили по телефону несколько раз… в марте, кажется, в апреле и в мае.

49

Ну и — что же? Нет, ничего: — ничего как будто и не было теперь в его жизни. Он снова и по-прежнему посещал свое учебное, вновь скажем так, заведенье; он возвращался, как прежде, домой; что-то, конечно, читал; не думал — почти ни о чем.

Это было, в общем, отчаянье (отказ от чаяний, крушенье надежд…): то же самое отчаянье, может быть, которое испытал он когда-то, на какой-то поляне… ему было почти все равно когда, на какой: то же самое, может быть, которое отзывалось в нем и летом, и осенью, и которое теперь, наконец, заполнило его — почти без остатка.

Он снова встретился с кем-то из своих случайных знакомых позапрошлой зимы; он побывал пару раз на каких-то, как некогда, вечеринках: ему было скучно — и только.

Он встретился — и снова встретился с Алексеем Ивановичем; они не только не возвратились к тому, давнему, разговору, но сидя, к примеру, в его, Алексея Ивановича, как будто настежь распахнутой комнате — говоря с ним о вещах, вполне посторонних, о его (Алексея Ивановича…) естественно-научных, к примеру, занятиях, экспериментах и опытах — он понял вдруг, что он и не хочет к нему возвращаться, что ему уже все равно, все безразлично… Алексей же Иванович (так думаю я теперь…) смотрел, должно быть, на Макса своими удивленно-спокойными, отрешенно-пристальными глазами — как будто предлагая ему начать первым… если он хочет.

Макс, как выяснилось, не хотел.

91
{"b":"545185","o":1}