ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Тайная история
Земля
Firefly. Чертов герой
Ледяной трон
Тёмный ручей
Стеллар. Инкарнатор
1000 и 1 день без секса. Белая книга. Чем занималась я, пока вы занимались сексом
Все романы в одном томе
Поцелуй под омелой
Содержание  
A
A

— Как тебя зовут? — хочется спросить мне, но не получается.

У МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ РТА!

Она целовала меня и куснула в губы, и они вдруг — срослись.

Какая–то странная банка, в нее хочется вглядеться попристальнее, но я боюсь.

— Правильно! — говорит она. — Лучше не трогай!

Я отстраняюсь, она опускает свитер и застегивает пальто.

На все пуговицы.

То ли три, то ли четыре.

— Ты меня проводишь?

Сверху раздаются шаги и громкий собачий лай.

Мужичина в полушубке ведет на выгул рвущуюся с поводка мощную черную овчарку.

Та скалит зубы, они большие и острые.

Мы вдавливаемся в стену и вдруг исчезаем в ней, нас не видно, нас просто больше нет.

Во всех этих банках то, чего давно уже больше нет.

И те, кого нет.

Я сбиваю замок, не ломиком, просто рукой — один раз тихонечко ударил по дужкам и он вдруг открылся.

На улице свежо, но не холодно.

Никакого снега, черные, безлистные тополя и низкое, серое небо.

Район знакомый, сейчас надо свернуть налево, потом прямо вниз, там будет автобусная остановка.

Я достаю из кармана консервный ключ и выбрасываю его в урну, навряд ли он мне еще понадобится.

Прямо на углу, возле залитой светом витрины ювелирного магазина, стоят рядком несколько старых, ржавых, некрашеных бочек.

Они запаяны, но я все равно чувствую этот тошнотворный, густой, смрадный запах.

— С чем они? — интересуется дама без лица и в огромной, несуразной шляпе.

— С бычьей кровью! — уверенно отвечаю я, ускоряя шаги: уже поздно и мне давно пора выгуливать своего далматина.

Дама смеется, а мне вдруг хочется задать ей дурацкий вопрос — была ли у нее когда–нибудь родинка чуть ниже соска на левой груди, но я прекрасно понимаю, что она мне уже не ответит.

Остается одно: еще раз пристально вглядеться вслед ее широкополой, бессмысленной шляпе, пока трамвай, в котором я ее однажды встретил, все еще громыхает по рельсам внутри двухсотграммовой консервной банки, такой, в которых некогда продавали либо сайру, бланшированную в масле, либо морскую капусту.

Да может, и сейчас продают.

20. Про знакомство с отцом Дениса и про белый кубинский ром

Вчера весь вечер я торчал в интернете и предавался любимому развлечению — пытался искать следы.

Свои, чужие, свежие, старые, очень старые…

Со своими было легче, с чужими — сложнее.

По крайней мере, с теми, которые я попытался найти.

Я искал следы отца Дениса. Взял и набрал в поисковой строке:

СЕРГЕЙ БОРИСОВ.

«Яндекс» выдал:

страниц 110994, сайтов — не менее 1053.

Только вот все это было не то!

Там обретался челябинский поэт Сергей Борисов, был политолог Сергей Борисов из Нижнего Новгорода, существовал так же некий тинэйджер Сергей Борисов, сразу вслед за которым шел Сергей Борисов, президент Общероссийской общественной организации малого и среднего предпринимательства «ОПОРА России», за которым следовал другой Сергей Борисов, уже президент Российского топливного союза, только вот нужного мне Сергея Борисова не было.

Да его и не могло быть в world wide web: когда он погиб, то интернет был еще круто засекреченной американской компьютерной сетью и назывался по–другому, а до изобретения каким–то швейцарцем языка html оставалось больше десяти лет.

Но меньше пятнадцати!

А ведь если ты умер до эпохи интернета, то надо обладать определенной общественной значимостью, чтобы кто–то о тебе вспомнил и отвел место в сети.

Между прочим, один мой очень близкий приятель какое–то время носился с идеей виртуального всемирного кладбища, но потом переключился на другие, менее альтруистичные проекты.

Хотя это так — несущественная ремарка, если что и интересует в этой книге меня больше всего, то это:

а) каким образом я умудрился прожить полвека?

И

б) чего это ради я стал таким, каким я стал?

И роль отца Дениса во всем этом просто кармическая.

Хотя бы потому, что Денис — мой приемный сын, соответственно, его мать, Наталья, моя жена и одновременно мать моей дочери, Анны. А отец Дениса был моим другом. Какое–то время, лет пять. С 1972 года и по 1977. В 1978-ом он погиб, если что и надо еще добавить, так то, что он был поэтом, причем, хорошим, и что Наталье удалось в 1986 году издать маленькую книжицу его стихов.

Наверное, это частично та информация, которую можно было бы разместить о нем в интернете, в каком–нибудь мартирологе забытых, но достойных поэтов. И если кто–нибудь когда–нибудь задастся такой целью, то смело может обращаться ко мне.

Все остальное — это уже детали моей частной жизни.

А ведь меморуинги посвящены именно ей,

ПОЛУДЕННЫЕ ПЕСНИ ТРИТОНОВ, или

ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ ЧАСТНОГО ЛИЦА.

А в любой частной жизни есть своя мифология, которой — как и положено — свойственно определенное количество лакун, невнятных белых пятен, скрытых за красивыми определениями то ли патины, то ли тумана времени, хотя может, это проще назвать склерозом.

Так, я АБСОЛЮТНО не помню, как мы с Сергеем познакомились.

Могу сказать, когда это было — в сентябре 1972, в самом начале.

Или вообще — в конце августа, когда я вернулся из своего т. н. «хиппового паломничества»?

Дыра, прорезанная в голове, через которую свищет дурной, склеротичный ветер.

Так же я АБСОЛЮТНО не помню, КТО нас познакомил.

Явно, что не Наталья, хотя у них тогда с Сергеем уже был роман. Но ее — как она убеждала меня вчера вечером — тогда не было в городе, была у родителей: целая ночь езды на поезде. Наверное, все происходило по следующей схеме — еще летом Наталья познакомила Сергея с кем–то из нашей компании, кто не поперся с нами в уже упомянутое «паломничество». Потом она уехала, а он продолжал тусоваться со всей этой братией. Потом мы с Тортиллой приехали и через пару дней я потащился к кому–нибудь на флэт. То есть, хату. Интеллигентно говоря, на квартиру. Побухать. То бишь, посидеть и попить вволю вина. Послушать музыку и поговорить на всяческие завлекательные темы. Наверное. Может быть.

И — скорее всего — именно там мы и встретились.

Хотя все равно стоит полный туман, густой, утренний, молочно–серый.

The fog!

И у тумана этого явно выраженный алкогольный привкус.

На самом деле подобная тема требует иного повествовательного регистра, но сейчас я пишу ведь не о глобальном значении drinks&drugs в определенные периоды моей жизни.

Я расставляю важнейшие вехи, одной из которых и был Сергей, так что попробую обойтись тут без эмоционального осмысления.

Хотя моя алкогольная сага начиналась именно тогда, но было это как–то залихватски и даже романтично: не для того, чтобы напиться, а чтобы — если использовать новейший рекламный слоган —

ПРИДАТЬ ЖИЗНИ ВКУС!

При помощи дешевого белого грузинского сухого вина.

При помощи дешевого красного алжирского сухого вина.

При помощи дешевого портвейна

При помощи мадеры.

При помощи хереса.

При помощи молдавского кальвадоса.

При помощи вермута.

При помощи болгарского красного сухого вина «Гамза».

При помощи белого кубинского рома — это главное!

Список, между прочим, не полон, но отсутствие в нем водки и коньяка концептуально.

ТОГДА МЫ ЭТО ПОЧЕМУ-ТО НЕ ПИЛИ!

Я имею в виду — мы с Сергеем.

Очередь водки с коньяком наступила позднее, уже во второй половине семидесятых, чему тоже есть свое объяснение — мы стали старше и печальнее, нам чаще хотелось уже просто напиться, чем слушать музыку и читать друг другу стихи.

Наверное, тут следовало бы упомянуть уже подзабытый многими социальный фон того изумительного времени и процитировать что–нибудь из того же БГ, хотя бы про

«сыновья молчаливых дней»,

после чего можно порассуждать и о том, что то поколение, чья молодость пришлась на семидесятые, во многом было настоящим потерянным поколением, причем, без всяких кавычек, еще можно было бы упомянуть к месту очаровательную строчку Аполлинера о том, что

23
{"b":"545213","o":1}