ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Например,

ЖАЛКО КРЫМА.

И это совсем не смешно.

Причем — мне абсолютно все равно, что он ныне принадлежит Украине. Мой любимый Бодрум[39] тоже неоднократно переходил из рук в руки, но это не мешает ему быть идеальным местом для отдыха. И таким же был Крым, когда всего остального мира просто не существовало. То есть, когда не было выбора, куда ехать, то ты ехал в Крым, на Черное море — другие моря, конечно, тоже были, но, в основном, лишь на карте.

А Крым был, и можно было, выстояв какую–то несусветную очередь — скорее же, прибегнув к помощи знакомых, то есть, по блату, — купить билеты на самолет, протащиться ранним утром на переполненном автобусе, сдать багаж, сесть в воняющий резиной и чем–то затхлым самолет, и через три с половиной часа оказаться в Симферополе, где было тепло и пахло чем–то приятным, даже рядом с неказистым по тем временам зданием аэропорта.

Ну а потом надо было купить билеты на троллейбус и еще почти три часа катить по трассе, сначала в ожидании перевала, а потом, когда трасса, петляя, начнет быстро разматываться вниз — моря, единственного, что пригодно для летнего отдыха не по карте, а, что называется, наяву, ведь Японское море — далеко, а все остальные — холодные.

Дальше все ясно, или Ялта, или Алушта, или Гурзуф. Темные ночи, россыпи звезд, барашки волн, черные силуэты кипарисов, удушающий аромат роз в Никитском ботаническом саду, курлыканье горных голубей.

В Бодруме, между прочим, дикие голуби тоже так курлыкают, и так же громко верещат цикады. Везде, где есть горы, есть дикие голуби, и везде, где жарко, есть цикады.

Например, в так мною любимой Барселоне

Но вот того моего Крыма больше нет, и мне его безумно жалко. Пусть даже я всегда могу купить билет, предъявить на границе загранпаспорт и дальше все, как и много лет назад: можно и троллейбусом, смотреть в окно, ожидая перевала, а потом вниз, к морю, что в Ялту, что в Алушту, что в Гурзуф.

Или уже автобусом — в Коктебель, Судак, Феодосию.

Только я все равно этого никогда не сделаю. Из принципа. Да и потом — есть места, где, как оказалось, мне СЕЙЧАС намного лучше

А если вернуться к тем самым долбанутым пальцам, то еще мне ЖАЛКО ДРУЗЕЙ.

Нет, это совсем не значит, что теперь их вообще нет.

Есть те, кому я верю, кому я нужен, кто мне близок, дорог и т. п. Есть даже те, кого иногда хочется назвать этим словом. Но все это — исключения, потому что я хорошо осознаю: настоящие друзья остались там, в смутных и скрытых туманом временах сэсэсэровского бытия, когда мы дружили не по необходимости или из–за того, что так легли карты, а по велению души, пусть этот оборот и звучит сейчас, в начале 2004 года, довольно высокопарно.

И так несовременно, что мне даже хочется его повторить:

ПО ВЕЛЕНИЮ ДУШИ!

По велению души я дружил много лет с Аркашей Бурштейном (ныне в Израиле), Вадиком Барановым[40], который даже стал моим крестным отцом (тоже в Израиле), Мишей Орловым (совсем спился), Сашей Виленским (опять же — в Израиле), Мишей Перовым (он стал нотариусом, это то же самое, что в Израиле), в общем — друзей никогда много не бывает, но список все равно не полный.

Хотя иногда они, давно исчезнувшие друзья, выскакивают, как чертики из коробочки, и ты радуешься, будто восстанавливается пресловутая связь времен. Так совсем недавно выскочил Женя Карзанов (ныне в Объединенных Арабских Эмиратах), по прозвищу «Женя Большой», хотя «Маленького» никогда не было — это был единственный Женя среди моих друзей, и действительно: ну очень большой, за метр девяносто и килограммов под девяносто — сто.

Он так же, как и я, тусовался с рокерами, а еще писал статейки в подпольные рок–листки под псевдонимом «Антивалютов».

Сейчас он — дизайнер в замечательном городе Дубай, у него есть мотоцикл, suzuki hayabusa, на котором hugoeuge[41] гоняет по скоростным эмиратским трассам. Это напоминает мне одну давнюю картинку, когда на обратном пути с океана машину, в которой я ехал, обогнал такой же дубайский байкер на «судзуки», и огонечек его фары еще долго маячил где–то далеко впереди, хотя ехали мы явно под сто пятьдесят, если не больше…

Про Женю Большого надо будет обязательно рассказать в меморуинге про то, как я работал в зоопарке — один раз он помог мне загнать на место слона.

Он вообще мне часто помогал, мы вместе ездили к моим старикам в сад, то чинили теплицу, то чистили колодец, то сажали/выкапывали картошку.

Это, между прочим, еще один долбанутый палец.

Мне безумно

ЖАЛКО ТОГО МЕСТА, КОТОРОЕ БАБУШКА НАЗЫВАЛА САДОМ, А Я — ДАЧЕЙ.

Ведь именно там я так часто бывал счастлив.

И когда играл в индейцев.

И когда собирал бабочек.

И когда ходил с дедом по узкоколейке или на «Графские развалины».

И когда читал на чердаке книги, в той самой малюсенькой комнатенке под крышей, в которой потом написал свои первые два романа — «Историю Лоримура» и «Частное лицо».

После смерти бабушки я был там всего два раза.

Пока старики были живы я ездил туда иногда каждую неделю, не потому, что мне так уж этого хотелось, временами, я ненавидел этот сад и необходимость чего–то там постоянно сажать, копать, подправлять, таскать, строить. Но все равно ездил.

Именно там я в последний раз увидел живым деда. Приехал ненадолго, за дочкой, которая ночевала с ними. Это было 16‑го июня 1991 года. Перед этим прошла ночная гроза, дорожки были мокрыми и грязными. Дед попросил помочь подправить доску у сарая. Я подправил, сказал, что пошел, и мы с Аней уехали.

А вечером, вернувшись домой, дед принял ванну, лег спать и умер. Ему было почти восемьдесят три года и он перенес пять инфарктов. Но тем летом в сад я ездил еще неоднократно — помогать бабушке.

А после ее смерти перестал.

В 2000 же году я сжег этот дом в своем романе «Indileto», после чего в тот же вечер свалился с приступом отвратительной головной боли, которая не проходила несколько дней, хотя все время, что я писал ту книгу, у меня безумно болела голова, наверное, это был просто синдром Миллениума.

Героя романа звали Лапидусом. Он вляпался в одну дурацкую историю, из которой так и не смог выбраться. Или смог? Я не знаю этого до сих пор.

А когда он поджигает дом, то бабушки уже много лет, как нет на свете.

«Лапидус сплюнул под ноги, обернулся, посмотрел на дом, на широко открытую дверь, на фонарь, который все еще держал в руках.

— Ну что ты медлишь, — раздался из дома голос бабушки, — если решил — то действуй, ну, Лапидус!

Лапидус вобрал в легкие воздух, размахнулся и метнул фонарь прямо в открытую дверь. Потом повернулся и, не оборачиваясь, зашагал вперед по тропинке, которая вела прямо от крыльца.

— Молодец, — крикнула ему вдогонку бабушка.

Лапидус не выдержал и обернулся. Дом уже горел, пламя с треском поднималось по стенам к крыше.

«Надо было взять журнал с собой, — подумал Лапидус, — интересно, чем там все закончилось?»

Но потом он вспомнил, что последняя страница тоже была оторвана.

Раздался сильный грохот — это обвалилась крыша.

Лапидус убыстрил шаги.

Потом еще убыстрил.

Потом побежал.

Как–то необычайно легко, дыша ровно и спокойно.

Пламя с треском пожирало остатки дома.

Цветы, если верить бабушке, назывались «метиолла».

А бабочек здесь раньше действительно было много.

То ли пятнадцать, то ли восемнадцать лет назад.»

Наверное, того дома мне жаль больше всего, даже больше, чем собственной наивности, которую мне тоже хочется уподобить одному из долбанутых пальцев, наверное, последнему.

Вот только

last but not least…

Хотя наивен я временами до сих пор, а иногда почти так же доверчив к людям, как много лет назад, в те времена, когда еще жил в дурацкой стране под названием СэСэСэРэ, исчезновения которой с карты мира мне совсем не жаль, а о том, чего мне действительно жаль, я уже только что написал, разве что остается добавить еще пару фраз про ту давнюю, давнюю жизнь:

вернуться

39

Город Бодрум, бывший Галикарнас, находится, соответственно, на Бодрумском же полуострове, что на эгейском побережье Турции. А раньше все это было Грецией. Когда–то очень давно.

вернуться

40

Я очень веселился, когда он уезжал. Внезапно оказалось, что у моего крестного обе бабушки, и по отцу, и по матери — еврейки, а значит и сам он стопроцентный еврей. По фамилии Баранов.

вернуться

41

Имя его e-mail’a, заодно и странный англоязычный каламбур. Hugе — большой, Eugene — Юджин, то бишь, Женя. А hugo — он, как известно, Босс. В общем, Женя Большой.

32
{"b":"545213","o":1}