ЛитМир - Электронная Библиотека

Ворота со скрипом открылись, и воздух вокруг него потеплел. Лозы

цеплялись за его футболку, когда он проходил мимо них. Дверь открылась, как

только он направился к ней. Из трубы появился черный дымок, закручиваясь в

спираль. Чем ближе он подходил к Дому, тем плотнее были облака. Это

напомнило ему поведение собаки, которая услышала, как ключи хозяина

звякнули в замке, и он мог почти представить, как из черного хода

высовывается хвост и бешено виляет.

Он поднялся на крыльцо, а оттуда – в дом, где пахло испеченным печеньем.

– Я дома, – сказал он, как делал каждый день.

Мебель словно повернулась к нему; все слушало. Но чего? Все было таким, как прежде, а он не мог избавиться от ощущения, словно что-то не так. Что Дом

ждет.

– Спасибо за печенье, – сказал он, идя по сверкающему полу и протянув

руку к тарелке, полной свежеиспеченного печенья с шоколадной крошкой. Его

любимого.

Дом никогда не приготовил бы печенье, если бы услышал, что Гэвин

говорил о матери, – он интуитивно это понимал. Но телевизор не включился.

Пианино не играло. Он нашел на стойке стакан с холодным молоком и отнес его

и тарелку на Стол на Кухне, усевшись и пытаясь ни о чем не думать. Его

тревога исходила не из страха, а из-за произошедшего вчера, и они оба – вместе

с Домом – словно ходили друг перед другом на цыпочках.

Все это заставило Гэвина подумать о раскрывшей секрет мужа

домохозяйке, но не сказавшей ему сразу, а решившей дождаться его признания, медленно, по слову за раз, пока не проговорится. Вот только Гэвин не знал, у

кого был секрет – у него или у Дома.

Глава шестнадцатая

Она

В поледующие несколько недель их отношения можно было назвать

бездомными. Гэвин не хотел приводить ее домой, а Дэлайла уверила, что ее

родители не позволят им прийти вдвоем к ней. Поэтому они бродили по улицам

их городка, обсуждая любимые конфеты и писателей ужастиков, фильмы и

огромные деревья. Порой он целовал ее во время этих прогулок – осторожные

прикосновения и внезапные укусы – но Дэлайла почти постоянно думала о том, как бы прижаться к нему всем телом. Это отчаяние исходило из растущей

привязанности к нему и с каждой гранью себя, что он ей раскрывал, а еще от

потребности знать, каковы ее шансы, если ему однажды придется выбирать

между ней и Домом.

Она подняла голову и заметила, что они добрались до места, где прогулки

всегда заканчивались: до ее дома. И здесь в их новом распорядке прогулок он

спрашивал ее о чем-нибудь, она отвечала и тянулась за поцелуем на прощание, а потом уходила домой и долго еще глядела в стену, пока не начинала мыслить

достаточно ясно, чтобы приступить к домашним заданиям.

Его ежедневные вопросы превратились в своего рода игру. На днях она

потребовала поцелуев на каждом углу улицы, и их прогулку он закончил

невинным вопросом: «Какой ты любишь виноград: черный или белый?» Но в

иной раз она погружалась в разговор или собственные мысли, и он внезапно

спрашивал у нее что-нибудь вроде: «Ты когда-нибудь спала обнаженной, совсем

без одежды?»

Когда он спросил об этом у нее две недели назад, его глаза стали такими

темными, а голос таким низким, что кожа Дэлайлы вспыхнула, а душа

потянулась к его.

И она наконец ответила:

– Нет. Но теперь буду.

Но в один промозглый четверг, когда ее дом слишком быстро появился в

конце улицы, а Дэлайла еще им не насытилась, Гэвин наклонился к ней, облизнув ее нижнюю губу, после чего сладко поцеловал ее и спросил, где ее

родители.

Он оглянулась, понимая, что голубого шевроле нет на обочине, а золотой

кадиллак не стоит на подъездной дорожке, и ответила:

– Понятия не имею.

Они втроем так и не научились устраивать уютные ужины, за которыми

обсуждались бы планы на день. Родители ожидали от нее, что на закате она

будет дома, делать уроки и мыть посуду после ужина. В свою очередь она

ожидала, что родители будут готовить еду и смотреть вечерние новости или

читать потрепанные романы. Так что она не знала, почему родителей нет, но и

не собиралась терять ни секунды. Она схватила Гэвина за руку и потащила в

дом. По какой-то причине ей хотелось, чтобы в этот раз он оказался в ее доме.

Его пальцы дрожали, сжимая ее руку, пока она показывала ему гостиную, столовую и кухню. Казалось, он больше всего боялся случайно до чего-нибудь

дотронуться, хотя в его доме она намеренно касалась предметов, и это, честно

сказать, забавляло Дэлайлу. Здесь ничего не могло его схватить, дотянуться до

него, пощекотать или задрожать под ним. Здесь не было ничего и никого, кроме

Дэлайлы.

Он посмотрел под ноги, под которыми скрипел пол.

– Почему на ковре пластик?

– Мама не любит грязь в доме, потому положила пластик там, где ходят

грязными ногами.

Гэвин ничего не ответил, но его хватка стала крепче, когда они добрались

до лестницы. Он поднимался следом за ней, а она улавливала надоедливые

запахи цветочного освежителя воздуха, моющих средств и пластика на ковре.

Ее спальня была такой же, как и у всех десятилетних девочек, понимала

Дэлайла. Почему между ее приездами родители никогда не обновляли комнату?

Было забавно, что они пытались не обращать внимания на рост Дэлайлы, – так

же и Дом Гэвина игнорировал его взросление.

Она закрыла за ними дверь, и его длинный темный силуэт отбросил тень на

всю комнату. Казалось, здесь едва хватает места, чтобы двигаться, не

столкнувшись друг с другом.

– Из-за тебя комната кажется еще меньше, – сказала она, подходя к нему

сзади. Он переключил внимание с ее маленькой кровати на коллекцию

керамических единорогов на полке. Комната была полна ее детских игрушек, и

она подумала, что Гэвину это могло казаться слишком блеклым в плане

отражения внутреннего мира, но слишком кричащим по цвету.

Дэлайла вспомнила обо всех ночах, когда она смотрела в потолок, ожидая, что перестанет о нем размышлять и сможет уснуть. Она слишком много ночей

провела в общежитии или у Нонны, и даже спустя три месяца после

возвращения домой она все еще чувствовала себя так, словно спала в чужом

доме.

Дэлайла не понимала, что смотрит на кровать, пока Гэвин не сказал:

– Вряд ли я смог бы здесь спать.

– Нет. Отец убьет тебя, это во-первых, и мы не будем…

– Я не б этом, – смущенно перебил ее он. – Я о том, как все отличается. В

школе или на работе я вполне могу находиться в обычных неодушевленных

пространствах. А эта комната словно должна быть живой… но это не так.

– Многие спальни неживые. Когда-нибудь мы станем старше, и у нас

будут…

– Все в порядке, – перебил ее он, быстро покачав головой. – Просто нужно

немного времени, чтобы привыкнуть.

Дэлайла нахмурилась, но выдавила из себя улыбку. По правде говоря, она

знала, как непросто будет Гэвину жить где-то еще, но однажды такой день

наступит. Несмотря на то, понимали они это с Домом или нет.

– Ты ведь знаешь, я все равно затащила бы тебя сюда, – сказала она, улыбаясь, – так что привыкай к тому, что дом может быть таким розовеньким и

скучным одновременно.

– Дэлайла, – резко прошептал он, подойдя так близко, что она

почувствовала, как вибрирует в груди его голос. – Нельзя так говорить. Пусть

это прозвучит странно, но если тебя что-то здесь услышит? Я не хочу давать им

повод тебя напугать.

Она разглядывала его, сокрушаясь от того, как потемнели от тревоги его

глаза.

– Похоже, у тебя развилась паранойя, – но глубоко внутри она так не

думала. Или не совсем. Она хотела, чтобы он согласился с ней, сказал ей не

беспокоиться, уверил, что вне Дома они оба в безопасности.

24
{"b":"545215","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
Смерть за поворотом
Код убеждения. Как нейромаркетинг повышает продажи, эффективность рекламных кампаний и конверсию сайта
Дом на Манго-стрит
Будет больно. История врача, ушедшего из профессии на пике карьеры
Файролл. Квадратура круга. Том 2
Кари Мора
Далекие миры. Император по случаю. Книга пятая. Часть вторая
Oracle SQL. 100 шагов от новичка до профессионала. 20 дней новых знаний и практики
Воля и самоконтроль: Как гены и мозг мешают нам бороться с соблазнами