ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

И вдруг…

— Это Санни, — сказала она.

Он ничего не услышал, но мимо окна прошел мужчина, а затем ввалился в дверь. За ним прыгнули две большие собаки. Санни был высок и широкоплеч. Пояс сполз ему на бедра. По виду ему было не меньше тридцати. Его лицо, хотя разгоряченное и красное, прятало в себе тишину. На нем были синие грязные штаны и старый заплатанный мундир. «Времен мировой войны? — с недоумением подумал Боумен. — Господи, да это же военная форма южан!» На белобрысый затылок была нахлобучена грязнейшая черная шляпа — язвительная карикатура на шляпу Боумена. Санни отмахнулся от собак, бросавшихся ему на грудь. Он был силен и двигался с медлительным достоинством… В нем было заметно сходство с матерью.

Они стояли рядом… Боумену следовало бы еще раз объяснить, почему он здесь.

— Санни, этот вот человек… у него машина свалилась под обрыв, так он спрашивает, ты ее не вытащишь? — немного погодя сказала женщина.

Сам Боумен так и не сумел изложить свою просьбу.

Глаза Санни уставились на него.

Он знал, что ему следует рассказать, в чем дело, и вынуть деньги — хотя бы изобразить растерянность или властную самоуверенность. Но он сумел только слабо пожать плечами.

Санни прошел мимо него к окну и выглянул наружу. Собаки бросились за ним. В том, как Санни смотрел, ощущалось усилие, точно он швырял свое зрение вперед, как аркан. Боумен, и не повернувшись к окну, знал, что его глаза на таком расстоянии ничего не различат.

— Мул у меня есть, и веревки с блоком найдутся, — веско сказал Санни. — С мулом-то и веревкой я вашу машину из оврага запросто вытащу.

Он обвел взглядом комнату, словно в глубоком раздумье. Но его глаза по-прежнему рыскали где-то далеко. Затем он сжал губы — твердо, но застенчиво, — пригнул голову и решительно вышел из комнаты. Теперь собаки бежали впереди него. Утоптанная земля гудела под его шагами — он ступал мощно, почти вжимаясь в нее.

И, подстегнутое этим звуком, сердце Боумена снова шаловливо запрыгало. Оно точно прогуливалось по его груди.

— Уж Санни сделает, — сказала женщина. И повторила эти слова еще раз, нараспев, точно они были из песни. Она снова сидела на своем месте у очага.

Боумен не глядел наружу, но он слышал окрики, собачий лай и дробный перестук копыт на склоне. Несколько минут спустя за окном прошел Санни, держа в руках веревку, а затем бурый мул с трепетными, глянцевыми, лиловатыми ушами. И мул посмотрел в окно. Глаза, точно кружки мишеней, скосились под бахромой ресниц и уставились в глаза Боумена. Он отвернулся и увидел, что женщина смотрит на мула безмятежно и на ее лице написано только удовлетворение.

Она тихонько напевала. И вдруг он понял: она вовсе с ним не разговаривала, а просто сопровождала ход событий словами, которые бессознательно выражали то, что она видит. И это было чудесно.

А потому Боумен ничего не сказал, и теперь, когда он ей не ответил, им овладело странное властное чувство, которое не было страхом.

На этот раз вместе с его сердцем запрыгало еще что-то — его душа, точно жеребенок, впервые выпущенный на траву. Он не сводил глаз с женщины, и от неистовой ясности ощущений голова у него кружилась. У него не было сил, чтобы пошевелиться, у него ни на что не было сил — он мог бы только разве обнять эту женщину, которая сидела напротив, старея и оплывая под его взглядом.

Ему хотелось вскочить, сказать ей: «Я был болен и понял тогда — только тогда, — как я одинок! Неужели поздно? Мое сердце бунтует внутри меня, и, может быть, вы слышали его, слышали, как оно борется с пустотой… Если бы оно наполнилось до краев! — поспешил бы он добавить, потому что его сердце виделось ему сейчас глубоким озером. — Если бы оно наполнилось любовью, подобно другим сердцам! Если бы его затопила любовь! Был бы теплый весенний день… Приди в мое сердце, кто бы ты ни была, и река хлынет к твоим ногам, и поднимется выше, и закрутит водовороты у твоих колен, и втянет тебя в себя — все твое тело и твое сердце».

Но он только провел дрожащей рукой по глазам и посмотрел на мирно сидящую напротив женщину. Она была недвижима, как статуя. Он бессильно, со стыдом думал, что еще миг — и он попытался бы самыми простыми словами и поцелуями выразить то странное и неведомое, что было совсем рядом, но вновь и вновь ускользало от него…

Солнечный луч коснулся самого дальнего из чугунков на очаге. День начинал клониться к вечеру. Завтра в этот час он будет ехать по отличному грейдеру, проносясь мимо всего, что происходит с людьми, успевая промелькнуть прежде, чем это произойдет. И, заглянув в завтрашний день, он обрадовался и понял, что обнимать старуху сейчас совсем не время. В висках у него стучало — это его кровь готовилась к стремительному движению, которое унесет его отсюда.

— Санни-то, верно, уже подцепил вашу машину, — сказала женщина. — Он ее мигом вытащит.

— Вот и славно! — воскликнул он с привычной экспансивностью.

И все-таки ждали они еще долго. Смеркалось. Боумен оцепенело сидел на своем стуле. Когда ждешь, обязательно надо встать и прохаживаться. В таком безмолвии и неподвижности есть какая-то виноватость.

Но он все не вставал и только прислушивался… Затаив дыхание, уже ничего не видя в густых сумерках, он с тревогой прислушивался, не раздастся ли предостерегающий звук, но от настороженности он забыл, какой это должен быть звук. Вскоре он услышал что-то — непрерывное, нежное, завораживающее…

— Что это за шум? — прыгнул в темноту его голос. И тотчас им овладел дикий страх: а вдруг это стук его сердца так внятно отдается в безмолвии и она прямо ему об этом скажет?

— Может, вы ручей слышите? — нехотя сказала она.

Ее голос прозвучал ближе. Она стояла у стола. «Почему она не зажжет лампу?» — подумал он. Она стояла в темноте и не зажигала лампы.

Боумен знал, что теперь уже ничего ей не скажет — время для этого прошло. «Ну что ж, будем спать в темноте», — растерянно подумал он, проникаясь жалостью к себе.

Тяжело ступая, она перешла к окну. Смутно белеющая рука поднялась над ее плотным боком и указала во мрак.

— Вон то белое пятно — это Санни. — Она говорила сама с собой.

Он против воли повернулся и поглядел через ее плечо — подняться и встать с ней рядом он не решался. Его глаза шарили в серой мгле. Белое пятнышко подплывало к ее протянутому пальцу, точно лист в речке, и становилось все белее. Она словно открывала ему какую-то заветную тайну, делилась с ним своей жизнью, но ничего не объясняла. Боумен отвел глаза. Он был тронут до слез: почему-то ему казалось, что это была безмолвная исповедь, равная его собственной. Его ладонь ждала у него на груди.

Затем дом сотрясли шаги, и в комнату вошел Санни. Боумен почувствовал, что женщина оставила его и пошла навстречу другому.

— Вытащил я вашу машину, мистер, — произнес во тьме голос Санни. — Стоит на дороге. Готова ехать откуда приехала.

— Вот и славно! — сказал Боумен, ставя свой голос на полную громкость. — Очень вам обязан. Сам бы я не справился… Ведь я болел…

— Я ж ее запросто, — сказал Санни.

Боумен чувствовал, что они ждут в темноте, и слушал, как тяжело дышат собаки во дворе, готовясь залаять ему вслед. Его томила досада и ощущение непонятной беспомощности. Теперь, когда он мог уехать, ему больше всего на свете хотелось остаться. Что у него отнимают? Буйствующее сердце сотрясало его грудь. Эти люди лелеяли тут что-то, чего он не мог увидеть, они не допускали его к издревле обещанной пище, теплу и свету. Между ними был тайный сговор. Он вспомнил, как она пошла от него навстречу Санни, устремляясь к нему всем своим существом. Он дрожал от холода, изнемогал от усталости, это было нечестно. Смиренно и тем не менее злобно он сунул руку в карман.

— Ну конечно, я вам за все заплачу…

— Мы тут за помощь денег не берем, — резко объявил голос Санни.

— Но я хочу заплатить. Только сделайте еще кое-что… Разрешите мне остаться — на эту ночь… — Он шагнул к ним. Если бы только они могли его увидеть, они бы поняли, что он говорит правду, что это ему необходимо! Его голос продолжал: — Я еще не окреп и, наверное, даже до машины не дойду… Я ведь даже не знаю точно, где я.

160
{"b":"545217","o":1}