ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Мой любимый! А как поживает сестрица Этель?

Потом она взяла у меня из рук букет.

— О! У тебя кольцо! — громко вскричала Сестрица Энн и, лишь опомнившись, приглушила голос. — Кольцо!

Она сжала мой подбородок в пятерне, между большим пальцем и четырьмя остальными, и принялась его трясти, будто я ее не расслышала. Она позволяла себе такое на правах родственницы.

Своими настырными руками, которым и шипы были нипочем, она стала засовывать розы в вазу дымчатого стекла, слишком для них тесную, и налила туда слишком мало воды. Да, подумалось мне, теперь у них водопровод, колодцем больше не пользуются…

— Ну вот, — начала Сестрица Энн, заталкивая розы с таким видом, будто вдруг спешить стало некуда. — Позавчера утром гляжу я на дорогу — вижу, едет старенький пыльный «фордик», а на багажнике чемодан, медленно так ползет и останавливается. Вылезает мужчина… Кто бы это, думаю. Не прошло и минуты — тук-тук-тук! Я надела туфли, подошла к двери и палец к губам приложила. — Она это нам тут же продемонстрировала. — А он все стоит за дверью на веранде, под палящим солнцем, время было четверть двенадцатого. Средних лет, в черной паре по такой жаре, низенький и какой-то согнутый, вроде кочерги. Подал он мне визитную карточку, а на ней в углу указана цена, переступил через порог и шепотком спрашивает, нельзя ли воспользоваться нашей гостиной. Он-де странствующий фотограф. Это, стало быть, вроде как цыган, но все ж не совсем то же самое. За две недели тут, можно сказать, ни одной живой души не появлялось, и вдруг — пожалуйста, странствующий фотограф с толстенной книгой заказов. Велю ему показать книгу. Сплошь заказы. Каких только имен там нет, каких мест! Чистые страницы для новых записей, а старые с выверками. Химическим карандашом. Скажу без хвастовства: мне тут скучать не приходится, но его я просто-напросто пожалела. Сперва я ему сказала, что это для меня неожиданность, потом поблагодарила за честь и согласилась, если уж он так просит, предоставить ему гостиную, но только с условием: чтоб было тихо, потому как мой кузен не вполне здоров. А он мне отвечает, что у него самая что ни есть тихая профессия на свете, он и выбрал ее за то, что она такая спокойная, благородная, можно свет повидать и самых разных представителей рода людского. Тут я сказала, что тоже люблю пофилософствовать, только чем скорей он начнет, тем лучше, и договорились на сегодня. И он у меня попросил ведерко воды, залил в радиатор — пар так и взвился, — вернул ведерко и укатил. Будто и не был.

Ну а сегодня, сразу после обеда, к нам хлынул народ. Их тут в округе тьма-тьмущая, вы и представить не можете сколько. Валом валят изо всех углов и закоулков, из долинок и с пригорков, по четыре, по пять, по шесть человек скопом, внизу под горкой кто машину оставляет, кто лошадь, а потом все заявляются в дом и пожимают мне руку, ни дать ни взять воскресные гости. Все объявились, кто ходить может, и еще двое, кто не может. Да еще целая делегация привела проповедника. Тут вам и субботний и воскресный день разом. Ох и погонял он, видно, по округе! Вот так спокойная профессия. Да еще эти противные пискуны ребятишки понабрались, он о них и словом не обмолвился, дурила этакий!

Ну, тут я ему объявляю: ладно, мистер, я к вашим услугам. Я им покажу, где можно посидеть, обождать, и буду их вызывать по очереди. «Пока очередь не подошла, — говорю им, — сидите спокойно, если что понадобится, спросите у меня. А кто не может обойтись без курева, пусть покурит, но чтоб аккуратно, на пожар я сегодня не рассчитываю».

И он сразу расположился в гостиной, распаковал чемодан, установил свои лампы, раскрыл складной стульчик, но тут увидал у фисгармонии нашу скамью, что покрыта бахромчатой накидкой.

Потом он вытащил и встряхнул кусок материи с декорацией, в точности как я бы встряхнула покрывало, подвесил свою картину на стену и принялся насыпать порошок на что-то вроде нотного пюпитра. И позвал: «Номер первый!» И так стал их приглашать по очереди. Ну это, положим, я взяла на себя. Мы с ним следим по книге, каждого вызываем по очереди, и все честно-благородно, по высшей категории.

— Но что же дядя Феликс?! — воскликнула Кэт так, как будто наконец-то поймала Сестрицу Энн с поличным.

— Негры помогли его перетащить туда, в дальнюю комнату, но почти все пришлось делать мне самой, вот этими ручками. А! Ты о том, как мне удалось его уговорить? Я, помнится, сочинила какую-то басню.

Сестрица Энн повела нас обратно в прихожую, где на стене, как остановившиеся часы, висело банджо, а какие-то белокурые детишки вышагивали друг другу навстречу и монотонно, без выражения, тянули: «Вот скачет герцог молодой…» В детстве мне тоже казалось, что проход длинный-предлинный, как туннель сквозь гору.

— Кыш! — Сестрица Энн хлопнула в ладоши.

Дети шарахнулись в конец коридора, выскочили на заднюю веранду, с веранды — на залитый солнцем двор и врассыпную кинулись к сараю. Как ни странно, пальцы Сестрицы Энн кровоточили от шипов. Вдали, на свежей зелени, паслось стадо черных коров. Пышные весенние пастбища густо поросли сочной травой.

Возле задней веранды, сбоку, к дому лепилась маленькая пристройка, там помещалась ванная комната и еще одна каморка. Мы увидели, что из ванной вышла молодая женщина с мальчуганом.

— Нет, вы только посмотрите! — Сестрица Энн содрогнулась от негодования. — Быстренько разобрались, где у нас что.

В детстве мне никогда и в голову не приходило считать комнатой чуланчик, к которому подвела нас Сестрица Энн, потому что зимой в нем хранили яблоки и еще потому, что в него вела простая дощатая дверь, как в сарае, и, чтобы открыть ее, надо было сунуть палец в дырку.

Сестрица Энн сунула палец в дырку, открыла дверь, и мы все втроем втиснулись в каморку, в которой и без нас было тесно.

На старой, покрытой периной черной железной койке, которая кренилась к изножью так же, как кренился весь дом с вершины холма на задний его склон, маячили бок и спина дяди Феликса. Белоголовый, как только что убежавшие дети, но больше ничем на них не похожий, он сидел в ночной рубахе — тяжелая неподвижная глыба — лицом к окну. Руки, вниз ладонями, слегка подвернутые, серебристо-янтарные, с поблекшим загаром, лежали по бокам.

— Это-ж-негритянская-кровать! — проговорила Кэт скороговоркой, в одно слово.

— Ничего подобного, — возразила Сестрица Энн. Все лицо ее затряслось, будто Кэт собиралась расплющить его в лепешку. Затем она склонила голову в поклоне: что ж, мол, продолжайте в том же духе, раз уж вы так настроены.

— Добрый вечер, сэр, — другим тоном сказала Кэт.

Вслед за ней то же самое повторила и я.

Продолговатая взлохмаченная голова дяди Феликса безмолвно повернулась над могучим плечом и снова застыла. Он смотрел на нас. Тяжелый взгляд его надолго вперился в некую среднюю точку между тремя женскими лицами (если лицо Сестрицы Энн можно было причислить к женским), но ни в одно из них в отдельности. Потом постепенно что-то стало исчезать из его глаз. Ясного сознания — вот чего я не увидела в них. Вскоре направление его взгляда резко изменилось, будто от удара, толчка или шлепка сзади, и голова старика метнулась обратно. И вновь он сидел в прежней позе, лицом к окну, единственному окну в доме без занавесок — нагое и наглое, оно взирало на запад, пылающий запад.

Сестрица Энн поднесла вазу с розами к окну и поставила ее на подоконник, в поле зрения дяди Феликса. Пожалуй, только на подоконник ее и можно было поставить без риска. Вся каморка была битком набита каким-то скарбом, старым, ненужным хламом, который сгрудился еще теснее, когда сюда внесли кровать, — чемоданы, бочонки, плетеные стулья с продранными, измочаленными сиденьями. Мне припомнилось, как зимой мы, бывало, вбегали сюда на секунду под струю ледяной стужи из окна, хватали яблоко из груды, лежавшей на полу, и сломя голову выскакивали прочь, прихлопнув дверь, не то бы закоченели до смерти. Окно это всегда держали открытым, и тогда, как и теперь, его створку подпирало полешко. И по-прежнему в стенах, между грубо сколоченными досками, зияли щели. Все тут было покрыто пылью, даже с потолка свисали жгуты из свалявшейся пыли, хлопковых волокон и пуха, они мягко мерцали в неверном свете гаснущего дня. В каморке, если поискать, чего доброго, найдешь и осиные гнезда, подумала я.

199
{"b":"545217","o":1}