ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Подложив руки под голову, спокойно лежа в щедром тепле, которое ровным потоком шло с моря, с неба и с лугов, не досягая, хоть они и были в пределах досягаемости, безмятежно улыбающихся, таких знакомых ей существ, Миранда вдруг, совершенно неожиданно почувствовала в своей радости смутную дрожь опасения, чуть заметный укол страха; легкий морозец тронул края этого незыблемого покоя; чего-то, кого-то ей недоставало, что-то она утратила, что-то ценное оставила в другой стране. Но что же, что это может быть? «Здесь нет деревьев, нет ни одного дерева, — испуганно сказала она, — что-то у меня осталось недоделанным». Какая-то мысль забилась у нее в глубине мозга — ясно, точно чей-то голос зазвучал в ушах. «Где же те, мертвые? Мы забыли мертвых… Мертвые, где они?» И сразу, точно завеса упала над светлым простором, все там поблекло, она была одна в незнакомом царстве камней и лютой стужи, пробиралась по крутой тропе, по скользким снежным завалам и кричала: «Я хочу назад! Но в какую сторону идти?» Боль вернулась, страшная, всепоглощающая боль бушующим огнем растеклась у нее по жилам, в ноздри ей пахнуло смрадом тления, тошнотворным, сладковатым запахом разлагающегося мяса и гноя. Она открыла глаза и увидела сквозь плотную белую салфетку, прикрывающую ей лицо, белесый свет, поняла, что запах смерти исходит от ее собственного тела, и попыталась поднять руку. Салфетку убрали, она увидела мисс Теннер, которая привычной рукой умело наполнила шприц, услышала, как доктор Хилдесхайм сказал:

— Кажется, пойдет дело. Давайте повторим.

Мисс Теннер резко оттянула кожу у нее пониже плеча, и снова немыслимый поток боли огнем пронесся у Миранды по жилам. Она силилась крикнуть: «Пустите меня, пустите!» Но услышала только бессвязное бормотание звериной муки. Она увидела, как врач и сестра обменялись взглядами, точно сообщники, посвященные в некую тайну, и молча, понимающе кивнули друг другу, гордые своими достижениями. Потом бросили взгляд на дело рук своих и быстро вышли из палаты.

Перебивая один другой, сталкиваясь в перезвоне между небом и землей, все вразброд гудели колокола; звуки рожков и свистулек пронзительно вплетались в возгласы человеческого горя, зеленовато-желтая вспышка сверкнула в черном окне и затухла во мраке. Миранда очнулась от сна без сновидений и спросила, не ожидая ответа на свой вопрос: «Что случилось?», потому что в коридоре слышались голоса, оттуда потянуло холодом; на улице не смолкали яростные крики, отдаленный гул, там словно буйствовали толпы народу.

В палате зажегся свет, и мисс Теннер проговорила осевшим голосом:

— Слышите? Люди празднуют. Перемирие. Война кончилась, милая.

Руки у нее дрожали. Она звякнула ложечкой в чашке, прислушалась, подала чашку Миранде. Из женской палаты для лежачих дальше по коридору донесся нестройный хор дребезжащих старческих голосов, затянувших: «Пою тебя, страна моя…»

Святилище свободы… ужасная страна в этом страшном мире, где ликующие голоса все равно что крики боли, где нищие безголосые старухи, сидя у себя на койках, дожидаются, когда им принесут вечернюю порцию какао, и поют: «Страна моя, святилище Свободы…»

— «И в рассветных лучах видишь звездный ты флаг?» — вопрошали их жалкие голоса, еле слышные сквозь заглушающий их бой металлических языков.

— Война кончилась, — сказала мисс Теннер, и нижняя губа у нее дрогнула, а глаза застило слезами.

Миранда сказала:

— Откройте окно, откройте, пожалуйста, здесь пахнет смертью.

«Если бы только снова засиял настоящий дневной свет — такой, каким я, помнится, видела его в этом мире, а то ведь теперь всегда только сумерки или предрассветная мгла, только обещание дня, которое никогда не исполняется. Что стало с солнцем? Эта ночь была самая долгая, самая тоскливая, и все же она не хочет кончаться, не дает, чтобы наступил день. Увижу ли я еще свет когда-нибудь?»

То, что она сидела у окна в шезлонге и видела, как блеклое солнце косо ложится на снег под небом, из которого вытекла вся голубизна, было уже само по себе печальное чудо. «Неужели это мое лицо?» — спрашивала Миранда у своего зеркала.

— А это мои руки? — подняв их, спросила она мисс Теннер и показала ей желтизну, как расплавленный воск проступившую между пальцами. Странное чудище человеческое тело! Где в нем поместиться? Можно ли в нем чувствовать себя как дома? «Неужели я когда-нибудь притерплюсь к такому обиталищу?» — спросила она самое себя. Лица вокруг казались ей тусклыми и усталыми, не было в них той лучистой кожи и глаз, какая жила у Миранды в памяти; когда-то белые стены палаты были теперь грязно-серые. Медленно переводя дыхание, засыпая и снова просыпаясь, чувствуя плеск воды на теле, принимая пищу, переговариваясь короткими фразами с доктором Хилдесхаймом и мисс Теннер, Миранда бросала украдкой враждебные взгляды по сторонам, точно чужак, которому немила страна, где он очутился, который не понимает ее языка, не желает ему научиться, не собирается тут жить и чувствует всю безвыходность своего положения, потому что покинуть эту страну не волен.

— Вот и утро, — со вздохом говорила мисс Теннер, уставшая и окончательно постаревшая за последний месяц. — Снова утро, милая.

И показывала Миранде все тот же однообразный пейзаж за окном, все те же хмурые вечнозеленые деревья и сизый снег. Отважно напудрившись, исполненная несокрушимого, как добрая сталь, мужества, она шуршала своими накрахмаленными юбками и говорила:

— Посмотрите, милая, какое божественное утро! Настоящий кристалл! — потому что привязалась к этому спасенному ею созданию, к молчаливому, неблагодарному человеческому существу, которое она, Корнелия Теннер, знающая свое дело медицинская сестра, собственными руками вырвала у смерти. «И все-таки уход за больным — девять десятых врачевания, — поучала мисс Теннер других сестер. — Не забывайте этого». Даже солнечный свет назначался Миранде для окончательного выздоровления по рецепту мисс Теннер, и вот она, больная, от которой врачи отказались, считая ее безнадежной, все же сидела тут и была явным доказательством правильности теории мисс Теннер. Мисс Теннер сказала: — Посмотрите, милая, какое солнце! — словно говоря: «Оно вам специально прописано, милая, так что садитесь и принимайте его».

— Да, прелесть! — отвечала Миранда, даже поворачиваясь к окну и благодаря мисс Теннер за хорошее отношение, а больше всего за хорошую погоду. — Прелесть! Я всегда радовалась солнцу.

И могла бы и теперь порадоваться, подумала Миранда, если бы видела его, но вся беда была в том, что солнечного света она не видела. Его не было, его, может, никогда больше не будет — не будет такого, какой сиял над голубым морем, покоившимся у берегов ее рая. «То был ребяческий сон о прекрасных лугах, видение тишины, которое посещает усталое тело, забывшееся в дремоте, — думала она, — но я все это видела, не зная, что вижу во сне». Закрывая глаза, она давала себе минутный отдых, вспоминая блаженство, искупившее всю боль, выстраданную на пути к нему; открывая глаза, с новой мукой видела тусклый мир, в котором обречена теперь жить, — тот мир, где свет, кажется, опутан паутиной, все яркие поверхности изъязвлены ржавчиной, четкие плоскости размыты, обесформлены, все предметы, все существа лишены смысла. Все мертвое, увядшее, а мнит себя живым!

Ночью, устав от утомительного долгого сидения в шезлонге и скорбя о своей недавней победе, она лежала, сжавшись всем своим измученным телом, и плакала тихо, не стыдясь этих слез, печалясь о себе и о своей загубленной радости. А спасения нет. Доктор Хилдесхайм, мисс Теннер, диетические сестры на кухне, аптекарь, хирург — вся четко работающая больничная машина, все понятия и обычаи человеческого общества, будто сговорившись, взялись оживить этот мешок с костями и неотделимую от него изможденную плоть, поставить ее на ноги, привести в порядок помраченный ум и направить ее опять на верную дорогу, которая снова приведет к смерти.

Навестить больную пришли Чак Раунсиваль и Мэри Гордон; принесли сохраненную пачку писем на ее имя и корзину нежных оранжерейных ландышей, душистого горошка и перистого папоротника, и их осунувшиеся лица весело смотрели поверх цветов.

46
{"b":"545217","o":1}