ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мэри сказала:

— Здорово тебя прихватило, правда?

А Чак сказал:

— Но вы все-таки выкарабкались, а?

Потом, после неловкой паузы, они сказали, что все ждут, когда она снова появится за своим столом.

— Меня, Миранда, вернули обратно на спорт, — сказал Чак.

Ровно десять минут Миранда улыбалась и говорила, как радостно и как приятно вдруг обнаружить, что ты снова жива. Ведь не годится же нарушать конспирацию, колебать мужество живущих; нет ничего лучше жизни, с этим все согласны, тут и спорить не о чем, а тем, кто пытается опровергнуть эту истину, — тем просто нет места среди нас.

— Вернусь к вам, и очень скоро, — сказала она. — Я уже почти выздоровела.

Письма кучкой лежали у нее на коленях и рядом на стуле. Время от времени она брала какое-нибудь, читала адрес, узнавала то один, то другой почерк, рассматривала погашенные марки и штемпеля и бросала конверты в общую кучку. Дня два-три они лежали на столике рядом с койкой, и ей не хотелось браться за них. «В каждом опять будут твердить, как приятно чувствовать себя живой и здоровой, в каждом будут писать, что любят меня и радуются, что я тоже живая, а что мне отвечать на это?» И ее закостеневшее, холодное сердце содрогалось, сокрушаясь над самим собой, потому что раньше ему была ведома и нежность, и способность любить.

Доктор Хилдесхайм сказал:

— Это что же такое? До сих пор ни одно письмо не прочитано?

А мисс Теннер сказала:

— Прочитайте, милая, сейчас я их вам распечатаю. — Стоя рядом с ее койкой, она аккуратно вскрыла конверты разрезальным ножом. Прижатая к стенке, Миранда долго выбирала, брала то одно письмо, то другое и наконец остановилась на плоском конверте, надписанном незнакомым почерком.

— Нет, что вы! — сказала мисс Теннер. — Читайте по порядку. Сейчас я буду их вам подавать. — Мисс Теннер села, готовая быть полезной до конца.

Какая это победа, какое торжество, какое счастье быть живой, хором пели все письма. Подписи были затейливые, точно завитушки рулад охотничьих рогов в воздухе, и все подписи тех, кого она любила или хорошо знала, что этот человек был приятен ей или безразличен и раньше, и теперь. Плоское письмо, надписанное чужим почерком, пришло от незнакомого человека из того лагеря, где был Адам, и в нем сообщалось, что Адам умер от инфлюэнцы в лагерном лазарете. Адам просил его, если что случится, обязательно известить ее.

Если что случится. Обязательно известить ее. Если что случится. «Ваш друг, Адам Баркли», — писал незнакомый человек. И вот случилось — она посмотрела на дату, — случилось больше месяца тому назад.

— А я ведь долго здесь пробыла? — спросила она мисс Теннер, которая складывала письма и рассовывала их по конвертам.

— Да-а, порядочно, — сказала мисс Теннер. — Но вас скоро выпишут. Только следите за собой, не переутомляйтесь, и будете приходить к нам на проверку, потому что осложнения бывают иногда позднее…

Сидя перед зеркалом, Миранда подробно выписывала:

«Один тюбик губной помады, не яркой, один флакон духов «Bois d’hiver» весом в унцию, пару серых замшевых перчаток с крагами, без ремешков, две пары серых чулок «паутинка» без стрелок…»

Горди, читавшая следом за ней, сказала:

— Что-то без чего-то. Такое, пожалуй, не найдешь.

— А ты все-таки поищи, — сказала Миранда. — Без гораздо лучше. «Трость серебристого цвета с серебряным набалдашником».

— Это обойдется недешево, — предостерегала ее Горди. — Пожалуй, и ходить с такой не захочешь.

— Да, правильно, — сказала Миранда и приписала сбоку: «Хорошую трость в тон к другим моим вещам». — Попроси Чака, пусть он поищет. Красивую и чтобы не очень тяжелая. Лазарь, иди вон! Не выйду, пока не принесете мне мой цилиндр и тросточку. Ах ты сноб! Тогда оставайся там, где ты есть. Э-э, нет! Сейчас изыду. — «Баночку кольдкрема, — писала Миранда. — Коробку пудры абрикосового оттенка…» — И, Мэри, карандаш для глаз, по-моему, мне не нужен, как ты считаешь? — Она посмотрела на себя в зеркало и снова отвела взгляд. — Тем не менее, если мы проделаем все артистически, никому и в голову не придет оплакивать этот труп.

Мэри Гордон сказала:

— Пройдет неделя, и ты себя не узнаешь.

— Мэри, а как ты думаешь, — спросила Миранда, — можно мне будет поселиться в моей прежней комнате?

— Ничего проще быть не может, — сказала Мэри. — Все твои вещи мы собрали, и они хранятся у мисс Хобб. — Миранда в который раз удивилась, сколько времени, сколько хлопот уходит у них на то, чтобы помочь мертвецам. «Но теперь я не совсем уж мертвая, — заверила она себя, — теперь одна нога в здешнем мире, другая там. Скоро я одолею это расстояние и окажусь снова дома… Свет покажется мне настоящим, ярким, и я буду радоваться, когда услышу, что кто-то, кого я знаю, спасся от смерти. Я навещу уцелевших, и помогу им одеться, и буду говорить, какие они счастливые и какое счастье, что у меня их не отняли. Скоро придет Мэри с моими перчатками и с тростью, и мне пора уходить, надо пойти проститься с доктором Хилдесхаймом и с мисс Теннер. Адам, — сказала она, — теперь тебе уже не придется снова умирать, но все же как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь; мне бы хотелось, чтобы ты вернулся, потому что зачем же, по-твоему, вернулась я, Адам, неужели затем, чтобы так обмануться?»

И вот он был рядом с ней, невидимый, но так настойчиво сущий, призрачный, но живой, не то что она, — последний нестерпимый обман ее сердца, ибо, зная, что это ложное, она все же цеплялась за эту ложь, за непростительную ложь ее горькой мечты. Она сказала:

— Я люблю тебя, — и встала, дрожа всем телом, пытаясь одним усилием воли увидеть его. — Если б я могла вызвать тебя из могилы, я бы вызвала, — сказала она, — если бы я могла увидеть твой призрак, я бы сказала: верую… Верую, — проговорила она вслух. — О, дай мне увидеть тебя еще хоть раз!

В палате было тихо, пусто, тень ушла, вспугнутая ее резким движением, произнесенными вслух словами. Она пришла в себя, будто очнувшись от сна. Нет, нет! Так нельзя, так никогда не надо делать, мелькнула у нее предостерегающая мысль. Мисс Теннер сказала:

— Такси вас ждет, милая. А вот и Мэри. Можно идти.

Нет больше войны, нет больше эпидемии, только оцепенелое безмолвие, наступающее после того, как замолчали пушки; притихшие дома со спущенными шторами, пустынные улицы, холодный, мертвенный свет завтрашнего дня. Теперь времени хватит на все.

ПАДАЮЩАЯ БАШНЯ

Повесть

(Перевод Л. Беспаловой)

27 декабря 1931 года, на шестой день пребывания в Берлине, Чарльз Аптон удрал с утра пораньше из унылой гостинички на Гедеманштрассе и засел в кафе напротив. Гостиница своей атмосферой почему-то действовала на него угнетающе: ему казалось, что ее владельцы, женщина с пожолклым лицом и раздражительного вида толстяк, все время заговорщически шушукаются за дверцами бельевых шкафов, в углу столовой, в закоулках коридоров, над гроссбухами за высокой полированной конторкой в вестибюле. Комнату ему отвели сумрачную, душную, холодную, а как-то раз, когда он остался ужинать в гостинице, из ливерной колбасы выползли на тарелку белые червячки. Вдобавок гостиница была ему не по карману, и он решил съехать. Кафе было не менее унылым, но в нем царил дух бодрой бережливости, а потом у Чарльза связывались с ним приятные воспоминания. Свое первое Рождество в Европе он встретил здесь, прибившись к шумно гуляющей группке приветливых людей, судя по разговорам работавших на одной фабрике. За весь вечер никто, кроме старика официанта, не сказал ему ни слова, зато посетители вели между собой задушевные разговоры на грубом берлинском — Чарльз уже научился различать его — диалекте, где деревянное квохтанье перемежалось кряканьем и пронзительным шипеньем. На немецком пароходе, которым он приплыл в Европу, все пассажиры-немцы наперебой расхваливали произношение своего края, но для берлинского произношения никто не нашел ни одного доброго слова, включая и самих берлинцев. Чарльз, знанием немецкого обязанный отчасти учебникам, отчасти патефонным пластинкам, а отчасти немцам, жившим в его родном городе, чьи разговоры он слушал, с удовольствием внимал их скрежещущему говору и, неспешно прихлебывая пиво, доброе, темное пиво, отбившее у него вкус к любому другому пиву, взялся доказывать себе, что он не дал маху. Да, Германия, Берлин — это то, что ему нужно, и Куно понимал, что ему нужно, и радовался, если бы мог знать, что его друг наконец-то здесь.

47
{"b":"545217","o":1}