ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Размышляя об автобиографичности прозы Ван Мэна, нельзя не упомянуть синьцзянские мотивы творчества писателя. Понятны причины любви Ван Мэна к мусульманской культуре Синьцзяна: именно там, в ссылке, он выучил уйгурский язык, познал и полюбил этот край, его народ. Синьцзян — это огромный пласт прозы Ван Мэна: заметки, микроновеллы, рассказы, повести, которые в 1984 г. были объединены в книгу «На реке Или». Повествование в ней идет от первого лица, произведение автобиографично, но «я», от лица которого идет рассказ, — не сам автор, а глаза автора. Иными словами, художественная действительность не повторяет в точности реальных событий, происходивших с самим Ван Мэном, но, увиденная глазами автора, она дает версию этих событий, в вероятности и достоверности которых сомневаться не приходится.

Синьцзян для Ван Мэна имеет не географическое, а биографическое значение, но даже как фрагмент жизни писателя он не остается только в прошлом. Синьцзян Ван Мэна — это второй (после рубежа 40–50-х годов) этап становления личности: это уже не просто попытка механически сделать «своими» канонические нормативы (в первую очередь идейно-политические), а путь к осознанию человеческой «самости», признанию суверенности собственного внутреннего мира (и, как следствие, суверенности миров всех прочих людей). Без этого, второго этапа жизни, возможно, не состоялся бы сегодняшний писатель Ван Мэн с его психологичностью, вдумчивостью, с его глубокими гуманистическими корнями творчества. Была бы, наверное, просто хорошая проза, но без прорыва к качественно иным высотам.

В самое последнее время проза Ван Мэна развивается в совершенно ином направлении. Отличительной особенностью его творчества всегда были малые формы — «точки», по его собственному определению («Нам недостает, — считает писатель, — прозы одного кадра, одного куска, одного чувства, одного высказывания, одного ракурса; из одного возгласа тоже можно составить рассказ»). Отыскивая в пространстве такую «точку», которая могла бы «по-настоящему тронуть вас» (пусть даже вы не осознаете, чем именно задеты струны сердца так, что душа исполнилась музыкальной гармонии и пения), писатель, по его собственному определению своей творческой манеры, пытается воплотить в этой «точке» всю огромность пространства. Ван Мэн — мастер микроскопического анализа, его привлекают тонкие нюансы, детали, внутреннее, а не внешнее движение. И потому художественной свободы у Ван Мэна гораздо больше в рассказах, чем в повестях. Юношеский же роман «Да здравствует юность!» — это скорее сцепление глав-новелл, пространство, не заполненное эпическим временем, нагромождение событий, организованных течением самой жизни, но не художественным сюжетом.

В 1985 г. Ван Мэн завершает работу над романом «Метаморфозы, или Игра в складные картинки». Не отказываясь от «точек» как конкретных, значимых микроэлементов человеческой жизни, делающих ее изображение зримей, осязаемей, писатель в последнем романе разрывает замкнутость этих точек в самих себе, соединяет их в полотно, наполненное эпическим дыханием. «Точками» воссоздается контур всей жизни человека, поколения, эпохи. И если роман «Да здравствует юность!» легко поддается сокращениям (что и сделано в нашем сборнике), то в «Метаморфозах» — цельность, почти недоступная разъятию.

Название романа — ключ к интерпретации заложенной в него идеи. Несовершенен человек, и хорошо бы его монтировать из сборных деталей, подобно тому как в детской игре к туловищу одной складной фигурки можно подобрать ноги и голову от другой или третьей, четвертой… Да и мир, видимо, хорошо бы не принимать как данность, а подвергать изменениям, перебирать варианты в поисках оптимального. По существу, в этом выражается тяга писателя к гармонии, тоска по гармонии, печаль, сопровождающая сознание того, что идеал недостижим, боль от «неосуществленности», присущие всему творчеству Ван Мэна последнего десятилетия.

Сорокашестилетний ученый Ни Цзао в составе делегации КНР приезжает в «одну развитую западноевропейскую страну». Идет 1980 год. Среди китаеведов, китайцев-эмигрантов он встречает самые разные представления о Китае, сформированные в разные периоды и отражающие различные убеждения. Всякое представление — лишь часть настоящего Китая, а синтеза пока нет. Вчерашнее в человеке — живо. В нем, в Ни Цзао, жив его отец Ни Учэн; по-западному образованный интеллигент 30–40-х гг., жадно взиравший на Европу как образец, к которому должен стремиться Китай, вырываясь из отсталости. Ни Учэн с душевной болью вспоминает Европу: «Как не помнить тебя всю жизнь! Стоит только раз увидеть твои наряды, фигуры, лица, украшения, обувь, позы, твое общество и твои привычки…»

Увы, реальность Ни Учэна — нищета, семейные дрязги. Он слаб, в нем есть что-то маниловское. Читателю, в сущности, становится жаль и прекраснодушного Ни Учэна, родившегося не там, где хотел бы, трагически не соответствующего месту и времени, и его приземленную жену Цзинъи, отвергающую фантазии мужа, и Ни Цзао с его сестрой Ни Пин, выросших в противоречиях, которые терзают душу. И жаль Китай той сумеречной поры (один из упреков Ван Мэну, прозвучавших в КНР, заключался в том, что он, как показалось читателям, слишком сгустил краски) — одни тянули Китай назад, к консервативным традициям (Штраус, Цнинъи), другие упивались призрачными миражами (Ни Учэн). А движения не было. Сын, правда, осознал, что «у всех известных людей в мире были свои дела. Каждый знал, что ему надо делать, и шел к этому всю жизнь. А в его собственной семье никто не знал, что ему следует делать». Основная сюжетная линия романа заканчивается развалом семьи, крушением иллюзий, отказом от привычного, жалкими попытками духовного перерождения героев. В романе дана история одной семьи («точка в пространстве»). Но ведь семья — не просто ячейка общества, это его микрокосм, маленькая деталь, элемент «складных картинок» жизни. В эпилоге, состоящем из пяти глав, автор приближает историю героев к сегодняшнему дню. Жажда перемен, обновления, мучившая в молодости Ни Учэна, отца семейства, не принесла плодов, а его сын Ни Цзао, который «революционизировался» в пятидесятые годы, после периода активности оказался в пустыне на «перевоспитании». Становится очевидным, что прошедшие десятилетия, в сущности, мало что дали отдельным людям, всему обществу в целом, стране. Все приходится начинать сначала — раздумья о пути, поиск выхода, форм развития. Не зря уже повзрослевшего героя (Ни Цзао) автор постоянно выводит на тропы его детства: в сегодняшней действительности герой все время сталкивается со следами прошлого, которое осталось в нем; Ни Цзао стремится не дать этому прошлому погибнуть, все время воскрешая его в памяти. Ткань повествования романа составляют не только картины воспоминаний Ни Цзао, но и раздумья героя, «поток сознания», самоанализ, его индивидуалистическое мироощущение. Это пересечение памяти с сиюминутными переживаниями героя и определяет концепцию повествовательного времени романа. А экран памяти и самоощущений почти всех персонажей произведения, описание их жизни позволяют нам осмыслить пережитое героями как целое, так как автор придает эмпирическому существованию своих персонажей оформленность и связанность. Ван Мэн композиционно расширяет ракурс видения, как бы ведет репортаж с разных точек пространства и времени и совмещает изображение внешнего мира с сознанием своих героев. В романе почти нет вымысла в традиционном понимании, наоборот, произведение богато реалиями этнографическими, бытовыми, мифологическими, фольклорными, насыщено деталями быта, уклада, культуры, изобилует пословицами и поговорками. Это крупное полотно, герои которого сложны и неоднозначны.

Личностная неоднозначность человека — новое явление для китайской литературы, всегда предпочитавшей четкую однослойность социального и психологического облика художественного героя. В прозе же Ван Мэна мы постоянно сталкиваемся с бинарностью в разных формах — бинарностью хронологической, социальной, психологической. Периоды (прошлое — настоящее), социальные маски и внутренние структуры личности находятся в сложных отношениях друг с другом, взаимодополняя друг друга или конфликтуя одна с другой и тем самым создавая единство образа. Художественный образ героя складывается как итог этой непримиримой борьбы. Писатель дает некий «конфликт неосуществленности»: в противоречиях между реальным обликом человека, таким, каким его сформировала жизнь, и его нереализованными в силу исторических обстоятельств потенциями рождается некая третья реальность, пытающаяся примирить, далеко не всегда успешно, конфликтующие стороны. Подобное содержание художественного конфликта полно трагического мироощущения, мы слышим реквием, посвященный памяти тех, кто не смог вырваться из трагедии и хотя не расстался с жизнью, но слишком дорого заплатил за нее — душевным надломом, опустошенностью. Но и здесь Ван Мэн диалектичен: реквием в то же время звучит как гимн тем, кто нашел в себе силы для духовного и душевного возрождения.

2
{"b":"545228","o":1}