ЛитМир - Электронная Библиотека

— Что? Железнодорожный мост? — Она полезла в карман за деньгами. — Ну не знаю… Год?

— А вот фигу. — Он сложил руки на груди и устремил взгляд вперед, на красный огонь светофора за кабинкой сборщиков. — Три долбаных года.

Она ничего на это не сказала. Заплатила за проезд, и зажегся зеленый свет.

Он много работал, и не без успеха. Мама и папа гордились им. Под ипотечную ссуду он взял квартирку в том же Кэнонмиллзе. Поскольку он достиг таких высот буржуазного упадка, то компания, в которой он работал, обеспечила ему кредит на представительский автомобиль, и он сменил «кортину» на другую модель «БМВ», побольше и получше. Андреа писала ему, и он, где бы ни вспоминал эти письма, произносил одну и ту же старую хохму.

По «Радио-1» в ночном эфире Джон Пил крутил реггей. Он купил «Past, Present and Future» Эла Стюарта. «Post World War Two Blues» он слушал чуть ли не со слезами на глазах. А однажды, когда крутил «Roads to Moscow», и впрямь заплакал. А вот «Nostradamus» ему резко не понравился. Он много раз ставил «The Confessions of Doctor Dream», надевал наушники, ложился в темноте на пол; он круто торчал и улетал под музыку. Первая часть заглавной темы, занимавшей всю вторую сторону диска, называлась «Irreversible Neural Damage».

«Ничто не бывает случайно», — заметил он как-то раз Стюарту Маки. Стюарт и Шона переехали за реку, в Данфермлин. Шона окончила Данфермлинский институт физкультуры (что забавно, находящийся не в Данфермлине, а на другом берегу, под Эдинбургом), и теперь ей казалась вполне закономерной перспектива стать физруком именно что в данфермлинской школе. Так сказать, из одной бывшей столицы в другую. Стюарт остался в университете, заканчивал аспирантуру, и все шло к тому, что он получит должность доцента. Стюарт и Шона первенца назвали в честь него. Для него это значило больше, чем он мог выразить словами.

Он путешествовал. Объездил Европу по железной дороге (пока еще не поздно, говорил он себе, пока еще не стар), побывал в Канаде и США, автостопом, автобусами и поездами добрался до Марокко. Туризм особой радости не приносил. Ему было всего лишь двадцать пять, но он казался себе стариком. Даже начал лысеть. Однако в конце получилось удачно, просто классно. Он сутки ехал через всю Испанию, от Альхесираса до Ируна, в компании молодых американцев, у которых оказалась превосходнейшая дурь. Он любовался восходом солнца над равнинами Ла-Манчи, он внимал симфонии стальных колес.

Он всегда находил предлоги, чтобы не бывать в Париже. Не хотел встречаться с Андреа там. Она периодически приезжала, но бывала каждый раз другой, изменившейся, более степенной и насмешливой, более уверенной в себе. Теперь она носила короткую прическу, — наверное, последний крик моды. Они ездили отдыхать на западное побережье и острова, когда ему удавалось выкроить время, и однажды побывали в Советском Союзе, он в первый раз, она — в третий. Он запомнил поезда и дорогу, а еще людей, архитектуру и памятники войны. Но это было все же не то. Он, к своему разочарованию, двух слов не мог связать в разговорах с русскими и с завистью слушал, как увлеченно она болтает с ними, и ревновал ее к чужим языкам (в обоих значениях этого слова: он знал, что в Париже у нее кто-то есть).

Он проектировал нефтеперегонное оборудование и буровые вышки, получал много денег и посылал их домой, матери, ведь отец вышел на пенсию. Он купил «мерседес» и вскоре поменял его на подержанный «феррари», у которого все время засорялись свечи. Наконец он остановился на красном трехлетнем «порше», хотя, конечно, предпочел бы новый.

Он стал встречаться с молоденькой медсестрой по имени Николя (познакомился с ней еще в «Ройал инфёрмэри», где расстался с аппендиксом). Знакомые шутили насчет их имен, называли их империалистами, спрашивали, когда они потребуют вернуть им Россию. Она была маленькой блондинкой с любвеобильным, щедрым телом, ей не нравилось, что он покуривает травку, а когда он как-то расщедрился на кокаин, сказала, что только форменный псих додумается запихивать себе в нос такие деньжищи. Он испытывал к ней большую нежность, о чем и сказал однажды, заподозрив, что от него ждут признания в любви. «Скотина, у меня там от твоей нежности все загрубело!» — хохотнула она и прижалась к нему. Он тоже посмеялся, но вдруг сообразил, что это единственная ее шутка за все время их знакомства. Она знала об Андреа, но никогда не заводила о ней речь. Через полгода они тихо-мирно расстались. Потом, если у него спрашивали, он отвечал, что вполне доволен статусом полевого игрока.

Однажды в три часа ночи раздался звонок, как раз в тот момент, когда он драил школьную подружку Андреа. Телефон стоял возле кровати. «Давай, — хихикнула девица, — ответь». Она цеплялась за него, когда он полз по кровати к трезвонящему аппарату. Это была Мораг, его сестра. Она сказала, что час назад в больнице «Саутерн дженерал» в Глазго его мать скончалась от удара.

Миссис Маклин все равно надо было возвращаться домой. А он остался в глубоком раздумье сидеть на кровати, подперев голову руками. «Хорошо хоть не отец», — мелькнула мыслишка и он тотчас возненавидел себя за нее.

Он не знал, кому звонить. Подумал о Стюарте, но не хотелось будить младшенького — он знал, что ребенок плохо засыпает. Позвонил в Париж Андреа. Ответил мужчина, а когда из трубки зазвучал ее сонный голос, она с трудом узнала его. Он сказал, что у него плохие новости… Она положила трубку.

Он не мог в это поверить. Снова звонил, но линия была занята. Не сумел пробиться и оператор международной сети. Аппарат со снятой трубкой он оставил на кровати. Тот бессмысленно пищал, пока он одевался. Он сел в «порше» и долго гнал на морозе под звездами, гнал на север, почти до Кейрнгормса. Из кассет в машине был преимущественно Пит Эткин, но для быстрой безмозглой езды задумчивые, подчас даже меланхоличные тексты Клайва Джеймса не годились, а пленки с реггеем (большей частью Боб Марли) были слишком расслабляющими. А хуже всего, что ни одного альбома «стоунзов». Он нашел старую полузабытую кассету и врубил «моторолу» почти на максимальную громкость; он гонял «Rock and Roll Animal»

всю дорогу до Бремара и обратно, и с его лица не сходила всепонимающая усмешка.

— Алло? — произносил он в нос, обращаясь к фарам редких встречных машин. — Алло? Са va?

Алло?

Он заехал туда на обратном пути. Он стоял под громадным красным мостом, который когда-то показался ему того же цвета, что и ее волосы. Изо рта шел пар, а «порше» остался на щебенчатом разворотном кольце, праздно рокотал мотором. Первые рассветные лучи обрисовывали мост — силуэт надменности, грации, мощи на фоне разгорающегося в зимнем утреннем небе бледного пламени.

Через два дня были похороны, он остался с отцом в родительском доме. А перед этим торопливо собирал чемодан у себя в квартире и шарахнул об пол трезвонящий телефон. Почту он даже не смотрел. На похороны приехал Стюарт Маки.

Глядя на гроб с телом матери, он напрасно ждал слез. Обняв отца рукой за плечи, обнаружил, что тот похудел и убавился в росте и легонько, но непрерывно дрожит, как рельс после удара кувалды.

Когда они собрались домой, к воротам кладбища подъехало такси с эмблемой аэропорта. Из машины выбралась Андреа, в черном костюме, с маленьким чемоданчиком. Он не мог произнести ни слова.

Она его обняла, потом поговорила с его отцом, вернулась и объяснила, что, после того как их разъединили, она два дня пыталась до него дозвониться. И телеграммы слала, и звонила знакомым, чтобы зашли к нему. В конце концов решила сама прилететь. Как только сошла с трапа в аэропорту, позвонила Мораг в Данфермлин, узнала, что случилось и где состоятся похороны.

Ему удалось выдавить лишь слова благодарности. Он повернулся к отцу и пролил столько слез на воротник его пальто, что даже сам изумился. Он оплакивал мать, отца и себя.

Андреа могла остаться лишь на ночь. Ей надо было возвращаться, предстояли какие-то экзамены. Три года превратились в четыре. Почему бы ему не приехать в Париж? Они спали в разных комнатах в доме его родителей. Отца мучили кошмары и лунатизм, и он решил лечь на соседней кровати, чтобы разбудить, если отцу приснится кошмар, и уберечь от травм, если будет ходить во сне.

44
{"b":"5456","o":1}