ЛитМир - Электронная Библиотека

В памяти всплыли слова Иоланды. «Дело нечисто».

От той приписки веяло открывшимся мне тлетворным обманом: то, что прежде выглядело невинным или незначительным, теперь вызывало глубокие подозрения. Мне, например, всегда претило решение моей внучатой тетки Жобелии отправиться на поиски кровных родственников, ее демонстративное самоустранение от Общины, но все это не выходило за рамки банальных человеческих разногласий – люди сплошь и рядом совершают непостижимые с нашей точки зрения поступки, руководствуясь причинами, которые кажутся им вескими и очевидными, поэтому я не осуждала Жобелию за ее решение, равно как и не осуждала Бриджит и Рэю за их отступничество: что ж поделаешь, у каждого свои странности и безрассудства.

Но в гнетущей атмосфере недоверия и подозрений, которую повлекло за собой мое разоблачение Аллана и осознание той истины, что под покровом любви к братьям и сестрам по крови и вере скрываются жернова измены и злонамеренности, многие обыденные явления теперь наводили на мысль о существовании тайных, корыстных целей, доселе мне неведомых.

Внучатая тетка Жобелия. Связь через дядю Мо. Неужели…

У меня закружилась голова, в точности как прошлым вечером, когда я сидела на подоконнике в кладовой. Но этот миг быстро прошел, как тогда, у открытой створки окна в нежилой части особняка, и на меня снизошло просветление.

Я решилась; во рту пересохло, на языке появился металлический привкус. Сердце опять застучало в ребра. Эти ощущения становились привычными.

Какого черта, в конце-то концов? Никуда я не двинусь из этого проклятого поезда. Если верить расписанию, можно будет сделать пересадку в Ньюкасле-на-Тайне, вернуться на вокзал Уэйверли, а там как раз успеть в бассейн, на встречу с кузиной Мораг. Если, конечно, все срастется. Можно рискнуть.

Поезд тронулся. По трансляции нас пригласили посетить вагон-ресторан, где подавались холодные закуски, соки-воды и алкогольные напитки.

– Там, наверно, и бар есть, дядя Мо, – оживленно заговорила я. – Взять тебе что-нибудь?

– Ай да племянница! – похвалил дядя Мо, доставая бумажник.

Глава 21

– Грезы, – печально повторил дядя Мо, явно оседлавший любимого конька. – Грезы способны погубить кого угодно, веришь ли, Айсис?

– Неужели?

– О да, – с горечью подтвердил он. – Мною тоже владели грезы, Айсис. Мне грезились слава и богатство, недюжинный талант, бешеная популярность, толпы поклонниц. Следишь за полетом моей мысли? – Протянув руку, он схватил меня повыше локтя. – Понимаешь, Айсис, я жаждал этого только для себя одного. Был молод и глуп, хотел, чтобы меня любили без всяких причин, единственно потому, что видели мою физиономию на сцене, на киноэкране или хотя бы по презренному ящику для идиотов. Но по молодости лет я не мог понять, что любят-то не самого кумира, а его роль, маску, личину, и в этом смысле судьбу кумира вершат жалкие писаки. – Он поморщился, как от кислятины. – А также продюсеры, режиссеры, монтажеры и вся эта братия. Эгоисты и лжецы, как на подбор! Ведь они буквально помыкают героем, которого ты играешь, они могут уничтожить тебя одной репликой, отстуканной на машинке, одной строчкой в служебной записке, одной фразой, брошенной в кафетерии.

Отстранившись, он покачал головой.

– Говорю же, я был молод и глуп. Считал, что все будут меня любить, и не подозревал, как много цинизма и корысти в этом мире, особенно в так называемой артистической среде. Мир жесток, Исида, – угрюмо заключил он и, вперившись в меня водянистыми глазами, опять взялся за пластиковый стакан. – Мир жесток, очень жесток. – Этот вердикт был скреплен щедрым глотком.

– У меня тоже возникают такие мысли, дядюшка, – сказала я. – Цинизм и корысть видятся мне даже в самом сердце нашей…

– Извечный вопрос, племянница. – Дядя Мо махнул рукой и опять скривился. – Ты пока еще относишься к сонму невинных; у тебя есть свои грезы, и, хочу верить, они, в отличие от моих, не принесут тебе горя, но теперь настал твой час, и тебе открывается то же самое, что и всем нам, независимо от избранного нами пути. В нашей вере… в твоей вере много светлого, но эта вера неотделима от мира, от жестокого, жестокого мира. Я знаю больше твоего, я за свою жизнь много чего повидал, но не устранился, хотя и был далеко, понимаешь?

– Ну…

– А еще я много чего слышал – может, живи я в Общине, я бы столько не услышал. – Он подался вперед, едва не касаясь столешницы подбородком, и постукал себя пальцем по носу. Я тоже наклонилась, только бочком, потому что он до сих пор не отпускал мое предплечье, которое уже ныло и наверняка превратилось в один здоровенный синяк.

– Мне много чего известно, Исида, – сообщил он.

– Правда? – театрально изумилась я, тараща глаза, как заправская инженю.

– Не сомневайся. – Дядя Мо снова откинулся на спинку сиденья и покачал головой, а потом одернул на себе пиджак и проверил место, где топорщился бумажник. – Не сомневайся. Тайны. Слухи. – На его лице отразилась работа мысли. – Много чего.

– Надо же!

– Не все у нас гладко, Исида. – Он назидательно поднял палец. – Не все у нас гладко. Случаются и… темные полосы.

Я кивала, задумчиво глядя в окно. Поезд на время отдалился от побережья и свернул в Берик-на-Твиде, замедлил ход, но проследовал без остановки. За поворотом, при въезде на переброшенный через реку длинный арочный виадук, нас обоих захватил открывшийся вид: на крутом северном берегу – мозаика старого города, на более пологом южном – аккуратные дома-близнецы, а над водой – дуги мостов на фоне далекого моря и облачного неба.

– Думаю, на долю нашей веры, – проговорила я после долгого молчания, – выпало немало печали.

Дядя Мо, кивая, созерцал пейзаж. Я вылила ему в стакан все, что осталось от четырех шкаликов.

– Утрата Ласкентайра, – продолжала я, – гибель моих родителей, смерть бабушки и, не побоюсь этого слова, потеря твоей матери, моей двоюродной бабки Жобелии, которая, видимо, жива, но для нас все равно потеряна. Много чего…

– Вот и я говорю! – Дядя Мо перегнулся через стол и опять схватил меня за локоть. – Много чего мне известно, да только я дал зарок молчания.

– В самом деле?

– Конечно. Ради общего блага… – Он хмыкнул. – Так мне сказали. А потом объяснили, как нужно трактовать события. – На этой фразе он расправился с последним стаканом и обшарил глазами усыпанный бутылочками стол.

– Может, добавим, дядюшка? – предложила я, спешно прикончив налитое в стакан пиво.

– Что ж, – произнес он, – пожалуй… Однако, сдается мне, я сегодня зачастил. Прямо не знаю… Бутерброд, что ли, взять. Или…

– Решай сам, – сказала я, демонстрируя свой опорожненный пластиковый стаканчик. – Я все равно пойду за пивом, так что, если пожелаешь…

– Ладно, давай. Только мне надо сбавить темп и начать закусывать. Сейчас, погоди. – Он полез за бумажником, но промахнулся и вынужден был расстегнуть пиджак, чтобы посмотреть, где именно находится внутренний карман; в конце концов непослушные пальцы бережно извлекли на свет бумажку в двадцать фунтов. – Держи.

– Спасибо, дядюшка. Сколько тебе?..

– Затрудняюсь… Частить, конечно, не следует, но хорошо бы сделать небольшой запас – вдруг там все раскупят? Вот что… – Он слабо махнул рукой и повесил голову. – Возьми на всю сумму. Ну и себе чего-нибудь…

– Мудрое решение! – с энтузиазмом воскликнула я.

Чтобы расчистить стол, мне пришлось смахнуть следы нашего кутежа в небольшой бумажный пакет. Туда же отправилась моя пивная банка, в которой еще булькала добрая половина содержимого. Правда, банку я оттуда вытащила по пути в вагон-ресторан, перед тем как бросить пакет в урну.

После предыдущей закупки я прикарманила немного мелочи. А на этот раз оставила себе всю сдачу, прямо у стойки бара проглотила сэндвич и вернулась в вагон, потягивая пиво из той же банки.

– Прошу! – Я опустила на стол очередное подкрепление.

– Ага! Ну-ка, ну-ка. Так, ставь сюда. Вот молодчина, – похвалил дядя Мо, протягивая пальцы, точно щупальца, к сложенному клапану бумажного пакета.

68
{"b":"5461","o":1}