1
2
3
...
57
58
59
...
80

– Слушаю, ваша милость!

– Взять под арест семью этого музыканта. До моего личного указания держать под домашним арестом... А когда ты, Себастьян, выполнишь все, что я прошу, семья будет отпущена. И ты тоже. Все твои оплошности и обвинения, выдвинутые против тебя сегодня, позабудутся... Отпустите его! Пусть работает. Капитан, прикажите своим офицерам помогать ему в поисках новых мехов и вообще оказывать содействие в работе. Пусть лучше охраняют храм и уберут лишних людей от органа. И еще, что он там попросит...

«Неужели я все-таки успею? – думал Хорват. – Матиш действительно напал на их след. Куда они едут? В Венецию? Там сильны сейчас антипапские настроения... Или оттуда к туркам? Непонятно, что задумал Цебеш. И совсем уж непонятно, что задумал его преосвященство, кардинал Джеронимо. Почему он, бросив все дела, умчался в Зальцбург? Зачем собирает там какой-то странный конклав? И почему к полнолунию я должен доставить ему в Зальцбург пойманную Марию?..

О безумная луна! Я всего лишь послушная рука церкви – Тела Христова, и не мне решать, ЧТО и ПОЧЕМУ делают церковные иерархи. Но зачем тогда, Боже, ты дал мне способность мыслить и сопоставлять? Зачем мне в руки попались письма этого Старика, доносы на него и отчеты ведших прежде это темное дело. Ведь именно Цебеш предсказал, судя по этим отчетам, Пришествие. И свершиться оно должно в этом году, в Альпах, при полной луне... Боже правый, Боже святый, помилуй мя! Если Цебеш хотел призвать в этот мир Сатану и с помощью своей черной магии выбрал место и время, если Мария необходима ему именно для свершения этого ритуала, то зачем Джеронимо Ари собирает преданных себе церковных иерархов в полнолуние, в предгорьях Альп? И почему он приказал мне доставить Марию живой?»

Лошади мчали вперед по освещенной лишь безумным светом луны пустынной дороге четыре десятка солдат. Поднятые по приказу через час после того, как Бибер, прискакавший на взмыленной лошади, доставил в Грац письмо, солдаты полиции Христа спешили сейчас на запад. Наперерез беглецам.

«Навстречу беде. Опять, как и всегда. Пора бы уже привыкнуть... – Хорвата снова мучили неспокойные мысли. – Что кардинал будет делать с Марией, если я живой доставлю ее в Зальцбург?.. Неужели слухи о том, что Джеронимо Ари стал астрологом и колдуном – правда?.. Но если это всего лишь поклеп? Если так Господь испытывает меня? Послушание старшим и смирение гордыни – вот истинная добродетель. Дисциплина и беспрекословное выполнение приказа – вот истинная доблесть солдата... Я не могу ослушаться кардинала, даже если и подозреваю его в чем-то.

Но если Господь дал мне разум и если он дал мне столько поводов, чтоб усомниться?.. Что если Джеронимо, в благих целях, ради борьбы с чернокнижниками и колдунами сам взял в руки их оружие, а потом поддался соблазну, диавольскому наваждению? И если я вижу, что приказ выполнять грешно и преступно, то разве могу я его выполнять? Но ослушаться – значит посеять смуту в рядах слуг Господних. Как я могу отдать ему в руки эту Марию, если знаю наперед, ЗАЧЕМ она ему? Зло останется злом, даже если будет одето в сутану...

Мария не должна дожить до плена. Если и она, и Цебеш, и все их пособники будут убиты в горячке боя, то кто посмеет осудить меня или любого из моих солдат?.. А кардинал Джеронимо – Бог ему судья. И если я ошибаюсь на его счет, если все это лишь мое больное воображение, то пусть и грех убийства Марии, и грех неповиновения будут всецело на мне».

Кавалькада остановилась на развилке. На востоке уже светлела заря.

– Центр, из которого я буду руководить операцией, – Маутендорф. Все известия, адресованные мне, отправлять туда. Перекрыть все перевалы, патрулировать дороги. Приметы Старика, Марии и их сообщников-албанцев вам хорошо известны. Каждая пятерка бойцов получит свое задание и свой участок патрулирования. Один из пяти солдат используется как посыльный для связи с соседними отрядами и со мной. Всех подозрительных задерживать до выяснения, не церемонясь. В случае оказания сопротивления или если вы уверены, что перед вами именно те, кого мы ищем, – убивать, не вступая ни в какие переговоры. Привлекать для операции силы местной инквизиции, отряды самообороны, дворян и военных...

Ночь близилась к завершению, когда черная карета Великого Инквизитора направилась к домику прачки Терезы.

«Одного ребенка у нас украли, но у нее есть и второй... Великому Инквизитору никто не осмелился перечить. И с какой стати я должен церемониться? Они нас не жалеют. Хотел же все по-хорошему сделать. Нашел бедную, которой этот ребенок будет в тягость. Боже, кому этот обреченный малыш был нужен?.. Нет, с ними надо жестче. Жестче! Эти скоты понимают лишь плеть. Отвернешься – а за спиной уже измена. Ослабишь вожжи – неповиновение. Только плетью! Огнем и мечом выжечь заразу! Война так война – мы и так слишком долго ждали. И если надо погубить невинного ребенка – что ж, ради великой цели мы и не такое кидали в костер священной войны».

Первый же удар плечом, и дверь, сорванная с петель, подняв столб пыли, рухнула на пол. Четверо гвардейцев ворвались в дом. Факел в левой, обнаженная шпага в правой руке. Приказ прост. Разорить гнездо еретиков. Младенца забрать, остальных уничтожить.

Испуганные тени заметались по комнате. Истошно завизжала Тереза. Вопли и лязг шпаг. Звон бьющихся глиняных плошек. Один из гвардейцев рухнул на пол с распоротым животом, другой, захрипев, схватился за пробитое горло... Еще пара секунд, и все было кончено. Факел упал на помятую кровать, и простыни уже занялись ярким пламенем. Их никто не тушил. Тереза стояла в углу, прижимая к груди единственное оставшееся у нее дитя. В ее остекленевших глазах застыли удивление и ужас. В центре комнаты пан Сигизмунд вытирал о какую-то ветошь лезвие шпаги. Его слуги проверяли гвардейцев и добивали еще проявлявших признаки жизни.

– Теперь, сударыня, вам и ребенку надо бежать. Бог с ним, с домом, пусть горит. С собой не возьмете. А если не сбежите, ей-ей сожгут на костре, – пан Сигизмунд озабоченно покрутил ус. – Денег на дорогу я вам дам... Да вместе и уедем отсюда, а то тут вас каждый может обидеть.

От пылающей кровати занялась шторка.

– А где же кардинал? Я его что-то не вижу, – нахмурился Сигизмунд.

– Там он, в карете! Скорее, пан, а то уйдет! – И Готвальд первым бросился вон.

Увидев темную фигуру, метнувшуюся к лошадям, возница пальнул в нее из пистоля.

– Давай разворачивай. Чего ты дожидаешься, кретин! – завопил Джеронимо, высунувшись из кареты.

«Черт бы побрал эту сентиментальность. Больше солдат надо было брать с собой. Что ж я все словно стыжусь чего-то, стесняюсь? Ведь не себе – ради благого дела все, и честь, и душу отдать готов... Господи, пронеси... Хоть бы дюжину аркебузиров с собой взял. Накрыли бы гнездо еретиков...»

– Уходит! – застонал, стиснув зубы, раненый Готвальд.

Карета, развернувшись, медленно набирала скорость.

– Стой! – Тень возникла поперек дороги, у кареты на пути, и возница привычно натянул вожжи.

– Это засада! Вперед, дави его, сукин сын! – взвыл кардинал, приоткрыв дверцу кареты и высунув голову.

Грянул выстрел, возница хлестнул лошадей, и карета вновь помчалась вперед, сметая все, что оказалось у нее на пути. Антонио, уцепившегося было за вожжи, волокло по брусчатке, пока его руки не разжались.

Через секунду к безжизненно лежащему на земле телу подбежал Кшиштоф:

– Как ты, парень?

– Он, кажется, жив, – облегченно вздохнул Сигизмунд. – Просто ушибся о камни. И каким чудом не попал под колеса кареты?.. Это Антонио. Тиролец. Наш человек. Поднимай его и пошли. Надо бежать. Через минуту здесь будут солдаты.

– Как Готвальд?

– Вон, ковыляет... – Пан спрятал за пояс еще дымящийся пистоль. – Терезу с ребенком не забудьте.

Пламя, вырвавшись из окна дома, стало лизать край крыши.

– Стойте!.. Я и сам могу, – зашевелился Антонио. – Как там у вас?

58
{"b":"5490","o":1}