ЛитМир - Электронная Библиотека

Дорога была безлюдной. Пустынным было и село Красное на подступах к Москве. Лишь на завалинке одной из изб грел кости седой длиннобородый старец в поярковом колпаке.

— А где все люди? — спросил Надея, приостановив коня.

   — Бабы с детьми в погребах сидят, ну как стрельцы нагрянут!

   — А мужики?

   — А мужики с казаками пошли Москву грабить!

   — Ого! И царского гнева не боятся!

   — А чего нам бояться, когда сам царь Димитрий нашим мужикам письмо прислал.

   — Не может быть! — не поверил Надея.

   — Намедни утром с казаками приехали два важных чина. Читали письмо царское мужикам красносельским, деи, если гонцам помогут в Москву войти — озолотит, а коли не помогут — всех казнить велит. Вот мужики и подхватились.

Надея пришпорил лошадь, догоняя остальных. Перебравшись по мосту через Яузу, подъехали к Белому городу. У ворот в каменной стене обычной стрелецкой стражи не оказалось. Чем дальше ехал по городу князь со своим отрядом, тем больше тревога охватывала сердце. Всюду были видны следы недавнего разорения. Ворота многих усадеб были распахнуты настежь, по улицам летал пух из разодранных перин, валялась порванная одежда, посуда, то и дело попадались лежащие поперёк дороги мертвецки пьяные люди.

В Китай-городе у лавок и кабаков толпились посадские, пьяно проклиная Годуновых да их сродственников — Сабуровых и Вельяминовых.

На Красной площади народ валил валом к Лобному месту. Здесь были не только посадские, но и много дворян, поэтому Пожарский легко затерялся в толпе.

   — Глянь! — удивлённо сказал он Надее. — Богдан Бельский! Живой! И снова бороду отрастил!

Бельский кричал с возвышения с надрывом:

   — Перед кончиной Иоанн Васильевич поручил мне, его верному слуге, попечительствовать над его детьми — Фёдором и Димитрием. И когда Годунов замыслил убить угличского царевича, я спас его вот на этой груди! — Он шумно ударил себя в грудь, прикрытую кольчугой.

   — Пусть Шуйский скажет! Он же вёл тогда следствие! — выкрикнул кто-то из толпы.

Рядом с Бельским встал на возвышении узкоплечий сутулый старик в горлатной шапке. «Василий Иванович Шуйский!» — прошелестело по толпе. Шуйский поклонился и дребезжащим козлиным голосом закричал:

   — Истину говорит Богдан! По ошибке люди Борискины зарезали сына поповича, что играл с царевичем. А царевича укрыли верные люди и прятали до поры до времени. Я боялся тогда мести Бориса, потому и подтвердил, будто царевича зарезали. Жив он и идёт к нам.

Шуйский в подтверждение слов размашисто перекрестился в сторону Покровского храма. Толпа взревела:

   — Вон тело Бориса из Архангельского собора! Не достоин находиться в усыпальнице царской! Вон!

Новый взрыв волной раздался у Фроловских ворот. Оказывается, посланные раньше люди уже тащили гроб Бориса.

   — Куда его? Собаке собачья смерть! — кричала возбуждённо голь.

   — Давайте его в Варсонофьевский монастырь! — отвечали более солидные люди. — Всё-таки был помазанником Божьим.

Гроб в обычной деревенской телеге, подпрыгивая на рытвинах, направился к Никольской улице, за ним устремилась толпа.

   — Скорей в Кремль! — скомандовал Пожарский, воспользовавшись всеобщей сумятицей.

На мосту при въезде в Кремль их остановили пьяные казаки.

   — Кто такие? — спросили они, загораживая вход пиками.

   — Свои! — ответил Надея. — Люди Бельского.

   — Ах, от Бельского! Тогда можно! — смягчился начальник караула, неожиданно обнаружив в своей руке серебряный рубль.

Царский двор также носил следы разграбления: двери и окна были выломаны, везде валялась всевозможная утварь. Он был зловеще пуст. Дмитрий подъехал ко дворцу царевны. Никто его не встретил. Спешившись, он вошёл в хоромы. Нигде никого. Содрана обивка со стен, поломаны лавки. На полу видны следы крови. «Неужели опоздал?» — горько подумал князь, однако прошёл дальше, на задний двор, а оттуда в сад. Прислушался, может, почудилось? Нет, из глубины сада, где находилась беседка, раздавалось тихое всхлипывание. Пожарский бросился туда:

   — Матушка!

Это действительно была княгиня, забившаяся в дальний угол.

   — Сынок! — со стоном проговорила она. — Какой ужас! Ксения...

   — Потом, потом расскажешь, — пробормотал князь, беря её на руки и усаживая на свою лошадь, сам сел сзади, бережно её поддерживая.

У ворот — снова пьяные казаки.

   — Глянь, какой проворный! — загоготал один из них. — А мы бегали, баб искали...

Пожарского вовремя оттеснил своим конём Надея. Снова сунув рубль, строго сказал:

   — Открой зенки! Это же старуха! На богомолье едет.

Казак смущённо что-то забормотал, и отряд поспешно миновал караул. На Сретенке ещё бурлила толпа, идущая к Варсонофьевскому монастырю, пришлось её объехать. Наконец за Сретенскими воротами усадьба Пожарских. Стремянный Никита забарабанил что было силы в крепко запертые ворота. Наконец раздался дрожащий голос ключника:

   — Кто там? Хозяев дома нету!

   — Открывай, старик, это я! — подал звучный голос Пожарский.

   — Князюшка! — аж всхлипнул ключник. — Наконец-то! Мы тут такого страху натерпелись! Вчера грабить приходили. Спасибо твои посадские в обиду не дали. Говорят: «Наш князь хороший, справедливый. Его обижать без надобности!»

Князь бережно внёс мать в горницу, усадил на лавку. По его знаку княгине принесли мёду. Сделав несколько глотков, она горько расплакалась.

   — Ну, полно, полно. Расскажи мне всё по порядку, — попросил её Дмитрий.

...Наутро дворец проснулся от криков на Красной площади.

Царица Мария Григорьевна послала проведать, что случилось, дворцовых слуг.

Те скоро вернулись в страхе. На Лобном месте читают письмо самозванца два его посланца — Гаврила Пушкин и Наум Плещеев. На этот раз послы появились не одни — с ними большой отряд казаков во главе с Андреем Корелой да ещё мужичье из села Красного. Они сбили стрелецкую стражу на воротах и в окружении московского «чёрного» люда привалили на Красную площадь.

Царица послала к народу с увещеванием начальных бояр Мстиславского и Шуйских, а также думного дьяка Афанасия Власьева. Однако те говорили вяло, вроде бы и не веря, что Димитрий — самозванец. Пока шли споры между посланцами Димитрия и боярами, казаки не зевали. Разбив замки на железных дверях Разбойного приказа, они освободили всех заключённых, в том числе и поляков.

После этого возбуждённая толпа ворвалась в Кремль и стала громить царский дворец...

Здесь княгиня заплакала навзрыд.

— Успокойся, матушка. Всё позади!

...Толпа схватила царицу, Фёдора, добрались и до Ксении. Наверное, убили бы их, но не дал Богдан Бельский, пожалевший свояченицу. Их с позором на простой телеге повезли на старое подворье Годуновых, расположенное здесь же, в Кремле. Когда казаки начали издеваться над Ксенией, княгиня бросилась на её защиту. Но кто-то так ткнул её в спину, что она упала и потеряла сознание. Когда очнулась, во дворце царевны никого уже не было, а из царского дворца раздавались пьяные песни. Княгиня пробралась в сад и затаилась в беседке. Там-то и нашёл её Дмитрий.

   — Жалко мою лебёдушку, — причитала княгиня. — Сначала жениха потеряла, потом отца. Что-то с ней будет?

   — Не печалься, матушка! — утешал сын. — Ксении дорога теперь только в монастырь. Ближе к Богу. Отдыхай. А как совсем поправишься, отвезу тебя в Мугреево. Возле внуков, глядишь, и сердцем оттаешь!

А сплачется на Москве царевна,
Борисова дочь Годунова:
«Ино, Боже, Спас милосердей!
За что наше царьство загибло:
за батюшково ли согрешенье,
за матушкино ли немоленье?
А что едет к Москве Рострига
да хочет теремы ломати,
меня хочет, царевну, поимати,
а на Устюжину на Железную отослати,
меня хочет, царевну, постритчи,
а в решетчатый сад засадити.
Ино охти мне горевати:
как мне в темну келью ступити,
у игуменьи благословитца?»
35
{"b":"551818","o":1}