ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Вы проверили цифру?

- Я запросил, и мне дали эту цифру.

- Кто вам дал ее?

- Инженер Макашеев.

В зале засмеялись.

Председательствующий позвонил и сказал резко:

- Инженер Макашеев более интересовался мешочничеством, нежели своими прямыми обязанностями, и мы его, как вам хорошо известно, товарищ Сазонов, выгнали из наркомата...

Сазонов молчал.

- Продолжайте! - сказал председательствующий.

- Инженер Макашеев честный человек! - твердо произнес Сазонов. - Я его хорошо знаю и могу за него поручиться. История с мешочничеством - печальное недоразумение, которое, конечно, разъяснится.

Дзержинский усмехнулся, и Сазонов заметил эту усмешку. В глазах инженера мелькнуло упрямое выражение. "Помнит! - подумал Дзержинский. Помнит и не верит! Ну, что же, поверит. Непременно поверит!"

- Подсчет неисправных тележек произведен неправильно! - сказал Дзержинский. - И дело тут не в ошибке, ошибка поправима, а дело в старых, бюрократических методах, которыми мы, к сожалению, еще пользуемся. Как все произошло с этими процентами? Инженер Макашеев потребовал справку от своего секретаря, секретарь передал требование дальше - в соответствующий отдел, отдел - в подотдел, подотдел - в подподотдел, и пошла писать губерния до той последней инстанции, которой надлежало эту справку изготовить. Затем бумажка стала совершать свой путь к Макашееву, а оттуда к Сазонову, и кончилось дело тем, что два и три десятых процента увеличились до двадцати трех процентов. Вот вам и не виноват инженер Макашеев.

Участники совещания зашумели, машинист Верейко сердито засмеялся, кто-то сзади сказал басом:

- Инженер Макашеев свои мешочные доходы небось поточнее считает. Там не ошибается.

- Два и три десятых, товарищ Сазонов, - повторил Дзержинский, - это несколько меняет картину, - не так ли? Так вот, не лучше ли было бы вам, лично, без вашего "честного" Макашеева, без промежуточных отделов и подотделов, без всего того бюрократизма, который остался нам в наследство от департаментов и присутствий, затребовать эту справку лично и проверить ее лично, не полагаясь на Макашеева.

- Я не могу не доверять людям, товарищ нарком, - напряженно сказал Сазонов.

- Доверяйте, но не таким, как Макашеев. Надо знать, кому доверяешь!

Кровь отлила от лица Сазонова. Он опять долго молчал, потом с трудом собрался с мыслями и медленно стал отвечать на вопрос по поводу рационализации. Было видно, как дрожали у него руки, когда он перелистывал свой большой, старый, потертый блокнот. Машинист Верейко нагнулся к Дзержинскому и шепотом сказал:

- Словно бы напугался чего-то.

По поводу рационализации Сазонов говорил плохо и скучно. Видимо, он никак не мог сосредоточиться, и выходило так, что восьмичасовой рабочий день и рационализация трудно совместимы на транспорте. Кроме того, не хватает специалистов, особенно инженеров.

- Напоминаю! - с места сказал Дзержинский. - Восьмичасовой рабочий день должен дать увеличение производительности труда, а не наоборот. Люди теперь работают не на хозяина, а на самих себя! Советская власть, - это власть рабочих и крестьян, власть народа, и народ работает на себя. Не понимать этого может только не наш человек.

Сазонов дрожащей рукой наливал в стакан воду.

- А, ей-богу, у него температура повышенная! - сказал Верейко. Здорово так говорил, а теперь невесть чего болтает. Испанка, может, или сыпняк начинается. Меня, когда тиф начинался, двое сынов держали и племянник. Бежать хотел! Или...

Верейко внимательно посмотрел на Дзержинского:

- Или... может, он вас испугался?

- Меня?

- Ну да! Вы же не только народный комиссар путей сообщения, вы еще и чекист - гроза всех контриков на свете.

Дзержинский серьезно и вопросительно взглянул на Верейко.

- Старый спец - вот и боится, - пояснил свою мысль Верейко. - Не понимает, что такое критика.

- Но он честный человек! - сказал Дзержинский. - Я знаю всю его жизнь. Честный и преданный нам человек.

Сазонов отвечал на вопросы долго и подробно.

Дзержинский больше не подал ни одной реплики. Во время перерыва он подошел к Сазонову и негромко спросил его, помнит ли он восемнадцатый год в Перми. Сазонов ответил, что конечно помнит.

- Нам пришлось тогда арестовать кое-кого из ваших путейцев, - сказал Дзержинский, - а группу Борейши трибунал приговорил к расстрелу. Тогда и вы были задержаны органами ВЧК? Ненадолго, кажется?

- На несколько часов, - инженер усмехнулся. - Нелепая история! Меня, кажется, подозревали в том, что я родственник министра Сазонова, скрывший свое прошлое. Вот я и доказывал, что не верблюд.

Дзержинский внимательно смотрел в глаза Сазонову.

- А ваш отец, если я не ошибаюсь, был учителем чистописания? Гимназия в Грайвороне?

- Совершенно верно.

- Сядемте! - предложил Дзержинский.

Они сели рядом на скамью. Инженер нервничал - это было видно по тому, как он все перелистывал и перелистывал свой блокнот, как порою вздрагивали его брови.

- Вы хорошо знали инженера путей сообщения Борейшу? Так же, как Макашеева? Или лучше? Кстати, насчет Макашеева и мешочничества. Макашеев попал в очень грязную историю. Он не только пользовался своим служебным положением для провоза продуктов для себя, - он выписывал фальшивые требования на вагоны и вагоны эти отдавал спекулянтам... за взятки...

Сазонов молчал. Гадливое выражение появилось на его лице.

- Вот как обстоит дело с Макашеевым, - сказал Дзержинский. - Так вот насчет Борейши...

- Борейша был мой ближайший друг! - почти с вызовом в голосе перебил Сазонов. - Мы с ним одного выпуска и...

- Ваш ближайший друг? - негромко переспросил Дзержинский.

- Да! И расстрел его - ошибка!

- Вы уверены в этом?

- Я уверен в нем, как в самом себе! - воскликнул инженер.

Дзержинский кивнул головой.

- Да, да, - сказал он, - вы уверены в нем, как в самом себе... Что ж, зайдите ко мне... завтра, днем, часа в три. Если я не ошибаюсь, Борейша был сыном губернатора и получал в студенческие годы от отца триста рублей в месяц? Так? А у вас было пять уроков по восемь рублей?

Сазонов тихо спросил в ответ:

- Как вы можете это все помнить?

- По долгу службы, - просто сказал Дзержинский. - По долгу службы чекиста и железнодорожника.

Тонкими пальцами он быстро и красиво свернул папироску, вставил ее в мундштук и, закуривая, спросил:

- Скажите, - вы что, меня сегодня испугались? Моих реплик? Почему вы вдруг смяли ваш доклад, о котором я слышал, что он был хорошо и интересно начат? Что, собственно, произошло? Я видел, что вы были не в форме... Впрочем, оставим этот разговор до завтра!

И Дзержинский отошел к группе машинистов, оживленно обсуждавших устройство жезла изобретателя Трегера. Назавтра, ровно в три часа, Сазонов вошел в кабинет Дзержинского. Все окна были открыты - лил свежий, теплый, весенний дождь, над Москвой прокатывался гром.

- Садитесь! - сказал Дзержинский. - Не продует вас? Я люблю вот такой дождь!

Он открыл несгораемый шкаф, достал оттуда папку, перевязанную бечевкой, и протянул Сазонову.

- Прочитайте! - сказал он. - Это показания инженера путей сообщения Борейши А.Я. Ведь он был вашим лучшим другом?

- Да, он мой друг! - сказал Сазонов твердо и громко.

- Ну вот, читайте!

Сазонов развязал бечевку и открыл дело. Да, это его почерк - почерк Саши Борейши. Мелкие, круглые, аккуратные буквы, четкий, ясный почерк.

"Настоящим я, Борейша Александр Яковлевич..."

И тут Сазонов не поверил своим глазам. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума...

- Читайте, читайте! - спокойно сказал Дзержинский.

Все было по-прежнему в этом большом, чистом кабинете, за окнами по-прежнему лил косой, свежий, весенний дождь. А Сазонову казалось, что молния ударила где-то совсем близко.

45
{"b":"55560","o":1}