ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Временами текст становится пугающе символичным:

"- Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение,- сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. - Седьмого августа вы его на экзамен сведете... Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!" [С.7; 104].

Это последняя страница повести.

Рисуемая здесь гипотетическая ситуация, прячущаяся в ремарке повествователя, кажется несколько неожиданной.

И все же в ней есть своя логика.

Для русской литературы конца XIX века была органичной архетипическая параллель "дорога - жизнь".

Закончилось путешествие Егорушки, закончился один, очень важный, этап формирования его личности.

Прежняя жизнь, прежний Егорушка, с его детскими страхами и фантазиями, остались в прошлом, "умерли".

Уходят Иван Иваныч и отец Христофор. "Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, все то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него:

Какова-то будет эта жизнь?" [С.7; 104].

Известно, что собратья-литераторы настойчиво рекомендовали Чехову описать жизнь подросшего Егорушки.

Известно, что и сам Чехов подумывал о продолжении [П.2; 185; 190; 195]. С.85

Тем не менее продолжение не было написано.

Почему?

Ответ, быть может, содержится в самой повести "Степь", в описании длинной вереницы убегающих вдаль и становящихся все меньше телеграфных столбов и - в этой странноватой, на первый взгляд, но тесно связанной с сущностным уровнем художественного мира гипотетической ситуацией: "как будто в зале был покойник".

Уместно, думается, привести еще один пример гипотетической ситуации, казалось бы, имеющей довольно узкий, локальный смысл, но очень характерно взаимодействующей с общим смысловым полем произведения:

"Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня" [С.7; 28].

Ясно, что в соотнесении с финалом произведения эта гипотетическая ситуация приобретает более широкий смысл.

Непосредственно перед процитированным фрагментом в чеховском тексте стоит слово отца Христофора, только что закончившего читать кафизмы:

"- Fini!" [С.7; 28].

В подстраничной сноске дается перевод с латинского: "Кончил!"

Но с этим латинским словом далеко не все просто.

"По словам Б.Лазаревского, Чехов был недоволен многочисленными опечатками в издании Маркса. В частности тем, что о. Христофор, окончив молитву, говорит: (вместо ): произнес французское слово, да еще многозначительно, с восклицательным знаком>".

Этот двусмысленный, малопристойный оттенок слова "Fini" в данном контексте отрицается составителем примечаний: "На самом деле напечатано не только у Маркса, но и в , и в сборнике (все 13 изданий). По-латински означает ( ) и, стало быть, вполне возможно в данном контексте".

Действительно - возможно.

Но если в самом деле при первых изданиях была допущена ошибка?

Если неуместная двусмысленная игра, порожденная сходной формой двух слов, латинского и французского, была воспринята чеховским современником, то неужели ее оставил без внимания сам Чехов, остро реагировавший на любую несообразность?

Возникает вопрос: почему тогда не потребовал устранить опечатку?..

Причины могут быть самые разные, от элементарного "руки не дошли" - до нежелания привлекать внимание к этому казусу. С.87

В?текстеЬповестиуказаногчтоЪимеетсяввидулатинское словоЦБльшая частьЪчитателейпростогничего незаметила Но если в рукописи все же значилось "Finis" ("Конец"), то это слово довольно многозначительно взаимодействует с дальнейшим ("Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше "), но в особенной мере - с финалом повести. И также, возможно, выражает глубинные причины чеховского отказа писать продолжение.

Хотелось бы обратить внимание на еще один любопытный аспект художественного метода Чехова, нашедший отражение в повести "Степь".

Знаменитое, многократно цитировавшееся описание первых симптомов приближающейся грозы целиком построено на гипотетических ситуациях:

"Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо" [С.7; 84].

Первая фраза уже достаточно традиционна для Чехова.

Вторая и третья - не совсем обычны.

В них гипотетическое, предполагаемое подается как вполне обычное, достоверное.

По форме они представляют собой чуть видоизмененные ситуативные обороты, в которых опущена привычная связка.

Видимо, это отвечало авторскому намерению "маскировать", изменять некоторые сравнительные ситуативные обороты, которыми и без того пестрит текст повести.

И данные примеры вполне можно было бы привести в ряду других, иллюстрирующих названную тенденцию.

Однако процитированное описание несколько выбивалось бы из общего ряда.

В двух последних фразах произошли существенные трансформации, прямо затрагивающие принципы реалистического отображения мира.

Гипотетическое трактуется как имеющее место в действительности.

Острота происходящего несколько смягчается тем, что описание начинается привычным ситуативным оборотом, создающим гипотетическую ситуацию, в поле которой как бы попадают две последующие, крамольные фразы.

Смягчают остроту также первые слова этих фраз, имеющие уступительный, не категорический оттенок ("послышалось", "вероятно").

В другом примере таких "смягчающих обстоятельств" нет: "Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!" [С.7; 91].

Понятно, что в основе маленького недоразумения - ситуативный оборот типа: "Размокший под дождем пряник выглядел так, словно это был комок бурой, липкой замазки".

Но читателю сначала предъявлен комок замазки. С.88

Лишь потом по запаху меда устанавливается истина: пряник, ставший похожим на замазку.

Данный эпизод воссоздает работу детского сознания.

Истина, так или иначе, установлена. Это не комок замазки, это - пряник.

Однако ниже сообщается о собаке, которая "осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла" [С.7; 91].

Замазку, а не размокший пряник.

Здесь уже явно гипотетическое замещает собой действительное, вопреки установленной истине.

Не столько подобные примеры, сколько в целом данная тенденция, проявлявшаяся в произведениях писателя с той или иной мерой отчетливости, дала повод одному из внимательных исследователей заявить, что у Чехова "исчезает различие между реальным и воображаемым".

Описанными случаями отмеченная тенденция не исчерпывается, и к ней мы еще вернемся.

Подобных примеров не так уж много, но в них нашли заостренное выражение некоторые существенные закономерности чеховского творческого метода, обнаруживающие его типологическое родство с другой художественной системой гоголевской.

О гоголевском начале в "Степи" уверенно рассуждала уже современная Чехову критика.

Не отрицал его и создатель повести.

В письме Д.В.Григоровичу от 5 февраля 1888 года он признавался:

"Я знаю, Гоголь на том свете на меня рассердится. В нашей литературе он степной царь. Я залез в его владения с добрыми намерениями, но наерундил немало" [П.2; 190].

Как видим, Чехов в своем письме имел ввиду прежде всего "степные" пейзажи, "подразумевая, по-видимому",- как пишет автор примечаний,- "II главу ".

Примерно в том же духе понимали ситуацию и чеховские современники.

Между тем, дело обстоит куда сложнее.

Обратимся непосредственно к предмету нашего исследования, к сравнительным оборотам, порождающим гипотетические ситуации.

28
{"b":"55563","o":1}