ЛитМир - Электронная Библиотека

— Мне и представить трудно, что тебе пришлось пережить…

— Ты была права, не надо было рассказывать… Но я закончу, немного уже осталось. Меня взяла к себе бабушка. Кроме нее, у меня никого не было. Боюсь, я не слишком любил ее. Она была… Строгой, суровой женщиной. Не один раз я пытался заводить с ней разговоры об истории нашей семьи. Она или отмалчивалась, или отвечала коротко и крайне неохотно. Но она показывала мне эту шкатулку и подчеркивала, что это семейная реликвия и она достанется мне… Бабушка пропала, когда мне исполнился двадцать один год.

— Пропала?..

— На следующее утро после дня моего рождения. Она сказала, что ей нужно сходить на почту, не то получить, не то отправить какое-то письмо… Я не слишком прислушивался к ее словам. Она ушла, и больше я никогда не видел ее. Насколько мне известно, никто ее больше не видел.

Оля зажгла новую сигарету.

— Я искал документы, — проговорил Борис, — или что-нибудь, что может пролить свет… В квартире… Я не нашел ничего. Только в этой шкатулке… Там была записка.

— Какая записка?

— Даже не знаю, можно ли назвать это запиской. Клочок бумаги, и на нем одно-единственное слово, латинскими буквами.

— Какое слово?

— «Ниманд».

— Что это значит?

— По-немецки «никто».

Резко поднявшись, Оля подошла к окну, распахнула форточку.

— А раньше, — спросила она, оборачиваясь, — когда бабушка показывала тебе шкатулку, там было что-нибудь?

— Нет, ничего. В последний раз — всего за несколько дней до ее исчезновения. А слово «ниманд» было написано бабушкиным почерком. Его трудно спутать, он… Очень приметный, особенный. Значит, она написала на бумажке слово «ниманд», положила эту записку в шкатулку, а потом вышла из дома, чтобы не вернуться…

— И о смысле надписи на крышке она тебе ничего не говорила?

— Нет.

— Но ведь ты спрашивал?

— Конечно. Она не хотела об этом говорить. Или не знала, или… Словом, не говорила.

Оля снова подошла к Борису, склонилась к нему, посмотрела в глаза.

— Но тебе… Очень хотелось бы узнать, правда? Не только о надписи… Обо всем?

Борис ответил не сразу.

— Не знаю, — медленно проговорил он наконец. — Не знаю.

6.

Он проснулся поздним утром, с ощущением ледяной опустошенности. Несколько минут он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и пытаясь сообразить, почему он чувствует себя таким потерянным. Может быть, потому, что Оля не придет ни сегодня, ни завтра? Она предупредила, что ей нужно уладить кое-какие личные дела… Возможно. Но не только поэтому.

Накинув халат, Борис поплелся в кухню. Он поставил чайник на плиту и направился в ванную…

Зазвонил телефон.

Этот самый обыкновенный, вовсе не редкостный звук заставил Бориса похолодеть, застыв на месте. Почему? Он не знал. Ему мог позвонить кто угодно — Оля, друзья, музыканты из «Эллингтона», да мало ли кто… Но он смотрел на телефон, как на затаившееся до поры враждебное существо, которое притворялось, а вот теперь начинает становиться собой, подлинным.

Второй звонок прозвучал особенно громко в сгустившейся вдруг тишине.

Борис подошел и взял трубку.

— Слушаю.

— Я хотел бы поговорить с Борисом Багрянцевым, — послышался в ответ мягкий, интеллигентный, совершенно незнакомый голос.

— Слушаю, — повторил Борис.

— Доброе утро. Меня зовут Монк, Альберт Игнатьевич Монк.

— Мне это ни о чем…

— Да, да. Вы меня не знаете, но я знаю вас. Впрочем, мы встречались… В «Эллингтоне».

— Серебряный сфинкс? — вырвалось у Бориса.

— Гм… Да. Я хочу поговорить с вами…

— Так говорите.

— Не по телефону. Мое дело, гм… Чрезвычайно деликатного свойства. Как вы смотрите на то, чтобы нам встретиться и побеседовать?

Борис заколебался. Отказаться… А смысл? Так или иначе этот Монк, или кто он там есть, разыщет его. Зачем же откладывать, тянуть мучительную неизвестность?

— Когда и где?

— Если можно, сегодня. Скажем, часа через два, это вам будет удобно?

— Да, вполне.

— Вот и отлично… Приезжайте в кафе «Палома».

— Никогда не слышал о таком. Где это?

— Запишите адрес…

Записывая, Борис прикинул — далеко, на самой окраине города. Почему там?

Словно отвечая на этот невысказанный вопрос, Монк пояснил.

— Уединенное место, днем там почти никого не бывает. Побеседуем без помех. Так я вас жду?

— Я приеду.

— До свидания, Борис.

— До свидания, — запоздало сказал Борис коротким гудкам в трубке.

7.

Кафе «Палома» представляло собой новую, довольно безликую постройку. Когда Борис вошел в зал, он увидел там одного-единственного посетителя, которого не мог не узнать. Монк был одет точно так же, как и тогда в «Эллингтоне» (на лацкане поблескивал серебряный сфинкс), и так же лежала на стуле его старомодная шляпа. И как прежде, окутывала этого человека аура нездешнести, инопространственности, иновременности. Почему? Да, Монк довольно странно одевался, но среди знакомых Бориса попадались и куда более экстравагантные персонажи. Нет… Что-то другое.

Борис подошел к столику, сервированному на двоих, сел, повинуясь приглашающему жесту Монка.

— Итак, — сказал он.

Ответом ему был изучающий взгляд, от которого Борису стало не по себе… Но Монк неожиданно обезоруживающе улыбнулся.

— Я рад вас видеть, — просто произнес он.

— Отлично. Будем считать, и я тоже рад… Хотя я в этом не совсем уверен.

— Ваши сомнения понятны… Но уверяю вас, они недолговечны. Я намерен сделать вам предложение, и если вы его примете, не пожалеете… Хотите вина?

— Это и есть ваше предложение?

— Так налить вам?

— Нет, спасибо. Предпочитаю иметь ясную голову… Беседуя с вами.

— Что ж, разумно… А я выпью немного, если не возражаете.

Альберт Игнатьевич (раз уж он назвал себя так) налил в свой бокал сухого вина из стоявшей на столе бутылки, пригубил и сказал.

— Так вот, Борис. Не буду ходить вокруг да около. Я хочу…

— Подождите, — перебил Борис. — Эта корона вашего сфинкса…

— Корона?

— Или венок, неважно… Эти треугольные листья… Что это за растение?

— Лиджонг, — ответил Альберт Игнатьевич таким тоном, как будто его спросили, который час. — Это растение называется лиджонг. А почему вы…

— Да нет, ничего. Так, совпадение… Чепуха. Это ведь редкое растение?

— О, да. Очень редкое. Оно произрастает… М-м, далеко отсюда. Не знаю, как оно именуется на ботанической латыни, если вообще как-то именуется. Нам оно известно как лиджонг.

— Кому «нам»?

— Серебряному Братству, — невозмутимо сказал Монк. — Этот значок — символ Братства.

— О, понятно… Значит, вы принадлежите к Серебряному Братству…

— Да.

— Какой-нибудь тайный орден? И вы так запросто говорите об этом мне?

Монк пожал плечами.

— А почему бы и нет? Допустим, вы передадите кому-то содержание нашего разговора, слово в слово. Допускаю даже, что в вашем кармане лежит включенный диктофон, хотя вряд ли… Ну и что? Решительно не вижу, каким образом это могло бы повредить Братству или мне лично… А вам — не все ли равно, кого я представляю? Важно, что я вам предложу…

— И символ вашего Братства, — проговорил Борис, — улыбающийся сфинкс… Не помню, где сказано: «Когда человек узнает, что движет звездами, сфинкс засмеется, и жизнь на Земле иссякнет». Вы знаете, что движет звездами?

— Едва ли, — сказал Монк серьезно. — Сфинкс — не главное. Обратите внимание на эту витую спираль. Это и китайский иероглиф, означающий перемены. Это и двойная спираль ДНК, основы и начала жизни… А жизнь сама есть непрерывное изменение, разве нет? Это и спираль галактики, за которой — вся вечная и бесконечная Вселенная. Соединяя все три смысла, что мы получаем? Вечное в изменчивом, безграничное в конечном…

— Не заговаривайте мне зубы, — обронил Борис грубовато. — Главное — сфинкс. Улыбка сфинкса.

6
{"b":"5558","o":1}