ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Самый интересный писатель всё-таки Александр Дюма...

- Не щекотите. Их - двое.

- Александр, я разумею...

- Оба Александры. Ах, не трогайте...

- Ну, чёрт с ними! Какая ты капризная сегодня...

Женщина, подобрав ноги, прикрыла их капотом - капот распахнулся на груди. Паморхов угрюмо говорит:

- Придёт доктор, а ты в одной рубашке...

- Успею одеться...

- Он, вероятно, скоро.

Женщина, отложив книгу на кривоногий столик, говорит, обиженно и в нос, звуками кларнета:

- То вы говорите, что кутаюсь, то почему не одета? Вам нравится, то есть, Помпадур?

- Мне ты нравишься, - со свистом шепчет Паморхов, склоняясь к ней, а она деловито упрекает:

- Вот видите, а говорили - почему не одета? Не для доктора же...

Паморхов хрипит:

- Доктор умный человек, но - свинья! Это даже сказано кем-то про него...

Он хохочет, всхлипывая, но вдруг, посинев, выпрямляется и, закрыв глаза, мычит:

- Мне... мне - худо...

Капитолина судорожно тычет пальцем в кнопку звонка, топая ногою, вскрикивая:

- Чирков, зовите доктора...

Теперь, стоя в распахнутом капоте, она похожа на старинное бюро, рядом с нею, - оно такое же низенькое, широкое, ящики его так же выпуклы, как живот и грудь Капитолины.

- Ничего, прошло, - рычит Паморхов, растирая грудь. - Ты не волнуйся...

А через несколько минут он, сидя рядом с женщиной на кушетке и обняв её, говорит, усмехаясь:

- Это всё от неподвижности, от спокойной жизни.. Распустился я очень...

- Вы очень много пьёте.

- Э-с, так ли пьют!

- Но- не в ваши годы...

Опрокинув её на колени себе, он просит хриплым голосом, облизывая губы:

- Ну, расскажи мне - за что ты меня полюбила?

- Ах, господи, опять! - капризно восклицает женщина, а он тянет, точно ребёнок:

- Расскажи-и...

И женщина, не торопясь, спокойно, как бы отвечая хорошо знакомый урок, говорит, прижмурив глаза:

- Первый раз я была поражена вами, когда в городе стали говорить, что только один подполковник Паморхов не был в соборе на молебне, когда читали манифест. Я подумала: "Какой храбрый человек! Вот настоящий человек, подумала я. - Если он может один против всех - это герой..."

Её кукольное лицо не оживляется, но цвет глаз стал гуще, она смотрит в потолок и словно читает написанное там и произносит слова медленно, всё тем же скучным тоном кларнета. В окно стучит дождь, на воле взвизгивает ветер.

- Потом я увидала вас, когда разгоняли с площади революционеров. Было очень страшно, когда на них поскакали наши и вы впереди всех, а они закричали и бросились в разные стороны.

- Точно грязь потекла, - с гордостью вставил Паморхов.

- Да. А вы - за ними. Это было самое лучшее, что я видела в настоящей жизни, самое...

Не находя слова, она молчит, потягивается и поднимает вверх руки, сжав маленькие, пухлые кулачки. Паморхов целует руку её в сгибе локтя.

-- Щёкотно! Мы с тётей тогда говорили: "Вот, кто спасает нас". А она сказала: "Помолимся за него, а потом ты напиши ему письмо..."

- Разве ты не сама придумала написать мне? - спрашивает Паморхов, откашливаясь.

- Господи, вы спрашивали меня об этом десять раз! Не могу же я сочинять, чего не было...

- Ну, да... хорошо! Дальше.

- Потом вас стали ругать в газетах, и я плакала, когда тётя сказала, что ругают. Подруги в институте тоже ругали, некоторые, даже - только две: Яхонтова и Сикорская. А я - злилась: как это несправедливо. Один против всех, а его - ругают. Тогда уж я сама написала вам, что понимаю вас и что вы - спасли Россию...

Она озабоченно разглядывает заусеницу на указательном пальце, лижет палец языком и всё говорит, скучно, как дождь, а Паморхов, покачивая её на руках, как ребёнка, смотрит в пол, через неё, и бормочет:

- Ах ты, искорка моя золотая...

- Слышите - звонок! Это доктор...

Соскочив на пол, она уходит мелкими шагами, большой старый человек смотрит вслед ей, сморщив брови, мигая, и ворчит:

- Она не меня любит... разумеется! Чёрт её знает, кого это она любит... Ну что ж? Я - всё знаю, но - ничего не вижу...

Он встаёт и, грозно сдвинув брови, глядя в зал, рычит:

В час, когда ночные тени...

Тихо лягут на поля...

- Бон суар, доктёр! (добрый вечер, доктор - Ред.)

Доктор Рушников - мужчина высокий, тонкий, с подстриженными усами и тёмной бородкой клинышком; виски у него седые, в бороде под губою тоже серебряный язычок. Лоб выпуклый, а нижняя челюсть коротка, от этого кажется, что доктор понурил голову, хотя он держит её прямо и весь напряжённо, как бы вызывающе прям. Его узкие, глубоко посаженные глаза скошены, он смотрит на всё недоверчиво и словно из-за угла.

- В чём дело? - спрашивает он сухоньким баском, грея руку у камина, где яростно трещат дрова, брызгая искрами.

- Задыхаюсь, брат...

- На то и астма. А печень?

- Ничего, но вот сердце...

Доктор притиснул бородку ладонью, загнул её к носу и внимательно рассматривает, а Паморхов, сидя в кресле, рассказывая о себе, смотрит на него жалобно вытаращенными глазами и улыбается, эта улыбка ещё более расширяет его отёкшее лицо.

- Так, - говорит доктор.

Он ходит по комнате журавлиным шагом, отчётливо постукивая каблуками. Полы сюртука, развеваясь, показывают длинные, тонкие ноги.

Стёкла в окнах стали мутно-синими, на паркете пола трепещут отсветы огня, из камина выскакивают золотые искры, и доктор говорит, указывая на них глазами:

- Еловые дрова не годятся для камина!

Хозяин обиженно молчит с минуту, за окном посвистывает ветер.

- Вот ты велел снять драпри, комната стала нежилой...

- Пыли меньше.

- Я тебе рассказываю, что чувствую, а ты молчишь...

- Думаю.

Входит Капитолина, одетая в тяжёлое платье из бархата какого-то пивного оттенка.

- Здравствуйте, - кивает она доктору пышно причёсанной головкой, её невинные глаза смущённо хмурятся.

Доктор жмёт ей руку и спрашивает, глядя в сторону:

- Как живём?

- Прекрасно. Я сказала, чтобы обед подали здесь...

Она тотчас исчезает, а Паморхов смотрит в лицо доктора.

- Э-с?

- Н-да, цветёт...

- Она, брат, любит меня...

- Ты спрашиваешь?

- Нет, я знаю.

Доктор снова шагает, равнодушно говоря:

- Выдумала она тебя.

- Что? - сердито восклицает Паморхов. - Как это - выдумала?

2
{"b":"55599","o":1}