ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

До того, как протянуться на узенькой и некомфортабельной кушетке спального вагона, я долго сидел у окна, следя за колыхавшимися тенями ночи и мелькавшими, в отдалении, огоньками. Потом был сон, и, на утро, был веселый вокзал небольшого провинциального городка, и были площадь перед ним, и оживленное кафе, в котором мне {60} пришлось ждать автокара, и непривычный южный говор, и не горячие еще солнечные лучи, их обилие и их щедрость, и рассеянная, казалось, в самом воздухе доля лени.

В окно автокара, который подали с запозданием, всеми принятым благодушно, я смотрел на побежавшие по обеим сторонам дороги зеленые виноградники, рощи, фруктовые сады, отдельные фермы с прожженными солнцем, пересушенными ветром старыми черепичными крышами, с каменными, вокруг них, оградами, с колодцами во дворах. Через два часа езды автокар остановился на главной улице большой деревни, и шофер сказал, что я приехал.

Среди нескольких, ожидавших у остановки человек, был и управляющей, сразу же меня отличивший и подошедший поздороваться: облик мой, действительно, ни в чем не соответствовал деревенским силуэтам. Мы уселись в маленький и старенький автомобиль и тронулись по дороге, ласково пробиравшейся между все такими же зелеными, такими же свежими виноградниками. Вскоре, однако, начался некрутой, но длинный подъем, виноградники стали реже, худосочней, их сменила твердая, усеянная булыжниками, земля, сквозь которую, тут и там, выглядывали зазубрины известковой подпочвы. Ютились пучки старых, пахучих трав, от места до места зеленели раскидистая сосны. Но вскоре они исчезли п пошли мхи, лишайники, редкий и низкорослый, колючий дубняк...

Мы все поднимались. Управляющей пояснил, что мы взбираемся по плоскогорью, которое, у моря, обрывает почти отвесная скала. И действительно, приблизившийся горизонт указывал на скорую перемену. Мы свернули вправо, начали спускаться в род ущелья; по обеим сторонам дороги теперь были темные скалы. Еще один поворот и внезапно открылся вид на море, на уходивший вдаль, песчаный пляж, на белое кружево прибоя, на ставшее вдруг огромным, словно открывшимся, небо, на лепившиеся тут и там к обрыву деревья, и, так как на все это мне пришлось взглянуть сверху, совсем не будучи к такой перемене готовым, то впечатление оказалось несколько ошеломляющим. Воздуха, света и пространства было столько, что сразу я ко всему не приноровился, и поймал себя на каком-то внутреннем усилии. "Напор раздолья, - сказал я себе, - такого раздолья, которое горожанам неведомо". Как раз все это было обратным стиснутой столичной жизни!

У самой почти подошвы скалы, метров, вероятно, на пятьдесят, а то и на восемьдесят ниже нас, до того как начинался песок пляжа, виднелась полоска плодородной земли, по которой растянулся виноградник. Теперь дорога следовала естественным уступам и вскоре мы приблизились к роду мыса, вдававшегося в пляж, на краю которого, среди трех десятков сосен, кипарисов и вечно зеленого дубняка, виднелось два каменных строения, крытых черепицей, с виду старинных, но хорошо отремонтированных: окна, двери, ставни, все было светлое и крепкое. Недалеко, из щели утеса, падала струя воды.

{61} - Вот, - сказал управляющий, - ваше владение. Там, ниже, у самого подножья, почти где начинается песок, огород. Его только оттого и можно держать, что есть водопадик.

Мы съехали на площадку, расположенную перед главным домом, и остановились на некотором от него расстоянии. Почти под крышей было забранное решеткой небольшое окно, и под ним массивная дверь. которая не замедлила открыться, чтобы пропустить старую, сморщенную женщину. Постояв секунду чтобы дать привыкнуть глазам, она двинулась нам навстречу и приветливо поздоровалась. Все сразу же мне понравилось. И самый дом, и то, как он был расположен, и деревья вокруг него, и открывавшийся в обе стороны вид на пляж, и шум недалекого моря, и обилие солнца, воздуха, пространства.

Мы вошли в первую комнату. На стоявшем в середине большом дубовом столе был приготовлен утренний завтрак: старинный, фаянсовый прибор, с отделениями для кофейника и для молочника, сахарница, на тарелочке желтоватое масло, вазочка с вареньем, другая с медом, хлеб...

- Молоко у нас только козье, - предупредила жена управляющего.

- У вас тут такой мир, - ответил я, внутренне удивляясь и своему тону, и своим словам, - что душа как будто сама укладывается в нарочно для нее приготовленный, обитый шелковым бархатом футляр.

Не поняв, она вежливо промолчала. Да я сам, понимал ли настоящее значение моих слов? Конечно нет. И не знал, почему мне это могло придти на ум. Может они и соответствовали чему-то, разливавшемуся вокруг меня в прозрачном воздухе? Но о своем ли я говорил покое? О футляре для моей ли души?

Управляющий продолжал молчать - он был исключительно неразговорчив. Но жена его, которая, после кофе, провела меня по комнатам, чисто убранным, тщательно подметенным, рассказала, как "старый господин", давно уже не приезжавший, любил и ценил этот дом, и был ревнив к соблюдению им самим установленного порядка.

- Он тут грустил и отдыхал, - говорила она, - и одиночество ему было, как молитва. Нельзя его было нарушать. Он даже распорядился почту подавать не чаще двух раз в неделю. По большей части он читал, иногда бродил по пляжу. Иной раз его окно светилось почти до утра. В последний его приезд, у него часто болело сердце и он много лежал. После этого мы его не видели.

- А что его к этим местам привязывало? Дом ведь не наследственный, купленный?

- Не знаю. не могу сказать. Хоть мы и давно в его услужении, но первые годы после покупки, были другие, не здешние. Они уехали на родину, и не вернулись. Тогда мы заступили. Но мы тоже из другого департамента и мало кого тут знаем, и не расспрашивали.

{62} Управляющий предложил произвести полную ревизий хозяйства и подробный осмотр всего, но я его предложение отклонил.

- Так как все останется по-прежнему, - сказал я, - надобности в этом нет. Он мне не только дом оставил, но еще и доверие, которое у него было к вам.

- По крайней мере обойдемте владение?

На это я согласился, и он все мне показал, всюду меня провел. По дороге, спускавшейся к подножью скалы, мы добрались до виноградника. Несколько довольно тощих фруктовых деревьев росли между лозами.

- Для хороших сборов, - пояснил управляющий, - тут слишком много ветра. Все же каждый год мы собираем то, что нам нужно, и иной раз даже и продаем немного. Вино, не очень крепкое, по большей части бывает вкусным.

У конца лозовых полос я собирался было повернуть, но он мне пояснил, что хоть дальше идут бесплодные пески, до межи владения остается еще добрых четверть километра.

- Мне хотелось бы, - добавил он нерешительно, - с вами туда пройти.

Через несколько минут мы достигли нового выступа, меньшего чем тот, на котором была усадьба, но все же довольно упрямо врезавшегося в пляж. За ним ютилось старое строение.

- Эта бывшая часовня - ваша, - сказал управляющий, - потом идут государственные угодья.

Он отпер ржавым ключом покоробленную старую дверь, и, шагнув, я оказался в сводчатом помещении. Пол был устлан истертыми каменными плитами. Сквозь удлиненное, стрельчатое окно, пробиралось не слишком много косых лучей, и в них дрожали пылинки. Часовня была приспособлена под жилье: досчатый стол, покривившаяся железная койка с плоским, затасканным тюфяком, полки, стенной шкафик с кое-какой посудой, старенькая чугунная печка.

- Тут кто-нибудь живет? - спросил я.

- Теперь никого. Но несколько лет подряд помещение это занимал, по распоряжению покойного хозяина, отставной унтер-офицер колониальной артиллерии, инвалид. Уже старый. Позже он расхворался, я его отвез в городскую больницу и там он умер.

В оставшуюся открытой дверь виднелось море и, влево, уступы плоскогорья, у подножья которого мы только что прошли. В расселинах скал росли колючий кустарник, пахучая трава. Овладевшее мной с утра солнце, море, воздух, тишина теперь, с особенной силой, противупоставлялись недавно покинутым шумам города. Старая часовня, в которой, сколько можно было судить, уже давно никаких служб не было, располагала к благочестивой сосредоточенности, и это новое для меня чувство словно влияло на самый ход времени: он замедлился, стал торжественней. Минуты наполнились совсем иным, чем в столице, содержанием, определить которое я не взялся бы, но которое чувствовал {63} явственно. Что-то, что можно пожалуй назвать "чистым временем" - временем, не заполненным ожиданием, не прячущим никаких вопросов, скорей, может быть, обращенным к прошлому, чём к будущему. А может и совсем неподвижным? Не знаю...

17
{"b":"55612","o":1}