ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Ты свое "честное слово" для суда прибереги. Авось разжалобишь, постучал инспектор ручкой по бумаге. - Это тебе не школьное сочинение, а протокол допроса. - Может, кто попросил сделать одолжение, пообещал заплатить? Или как?

- А может кто-то, кроме нас... Допустим тот, с фона риком...

- Кто такой?

- А мы его не знаем... Витька хотел про него следователю рассказать, а тот и слушать не стал.

- В лицо видел этого, с фонариком?

- Мало. Один раз он посветил на что-то в руке, наклонился, тогда и видел... Когда спрятались за углом... Он вошел и стал по лестнице спускаться.

- Ну-ка, опиши, какой он.

- Обыкновенный.

- Высокий, низкий?

- Не, невысокий.

- Возраст? Твоему отцу сколько лет?

- Сорок.

- Так он старше отца или моложе?

- Не разглядел.

- Брюнет, блондин, лысый, волосатый?!.. Что, по слову из тебя тянуть надо, описать не можешь? - разозлился инспектор.

- Не нужен он мне был, запоминать его... Вроде такой, как отец у меня, плотный. Голова с волосами, с темными, - неуверенно ответил парень.

- Как он спускался по лестнице: быстро, медленно?

- Нормально спускался... Сперва фонариком далеко светил, потом поближе, как под ноги. Потом фонарик взял в другую руку...

- В какую?

- В другую, в левую, а правой за стену придерживался.

- И что дальше?

- Мы за угол убежали... Видели только, что свет долго горел в чулане, где те ящики.

- Что значит долго? Десять минут, час, два?

- Не. Минут сорок... А может, больше.

- Раньше видел его где-нибудь?

- Не.

- Что еще можешь добавить, вспомни.

- А что добавлять? Ничего я не знаю...

- Ладно, иди, посиди в коридоре. Пусть Лупол войдет.

Второй воришка ростом поменьше, щуплый, робко остановился у двери.

- Заходи, заходи, Виктор Степанович Лупол. Что такой несмелый стал? Когда водку брал и ящики вскрывал, был, небось, похрабрее... Садись... пока сюда, - сказал инспектор. - Про водку я уже все знаю, ты мне теперь расскажи, зачем папку с бумагами унесли? Тоже заработать захотели? От кого?

- Мы не брали! - отчаянно замотал он головой.

- А зачем ящики распотрошили?

- Не знаю, - едва прошептал.

- Смотри, что получается, Лупол: вы взломали ящики, тут же появляется человек, потом оказывается, что исчезла одна папка. Очень странное совпадение. Будто заказал он: вскрывайте, а я подоспею. А, может, не было никакого человека?

- Был!.. Был!.. Я видел его... Фонариком он светил.

- Описать его можешь?

- Высокий он, сильный...

- Возраст, лет ему сколько по виду?

- Старый, почти без волос...

- Расскажи, как он спускался по лестнице.

- Мы как увидели свет, выглянули... Он сперва посветил далеко, в конец подвала... Потом ближе, на ступеньки... Шагнул осторожно... И сразу на руку посветил, нагнулся... Тут я его лицо и запомнил: нос здоровенный и глаза большие, темные... Потом взял фонарик в левую руку, а правой все за стенку, как за перила... грохнуться боялся...

Паренек говорил что-то еще, а инспектор невесело думал, что несмотря на некоторые расхождения в показаниях юных правонарушителях ясно, третий человек в ту ночь в подвале был. И, похоже, с мальчишками не связан. Совпало. Они ему о бъективно помогли: вскрыли ящики, он пришел на готовое - бери. И взял... Видимо то, за чем шел...

Отпустив обоих, инспектор соединил скрепкой протоколы их допросов с заявлением директора архива и отправился на второй этаж к заместителю начальника райотдела по оперработе. Он понимал, что архивную эту папку пацанам, как думалось вначале, теперь не повесишь, придется заводить новое дело и искать ее. Но где? Кому и зачем она могла понадобиться?..

28

Красный свет, горевший в фотолаборатории, лежал на лобастом лице Олега. Пинцетом он шевелил контрольные снимки в ванночках, перекладывал из одной в другую. Прищепленные к натянутой капроновой леске, сушились несколько рулончиков проявленной пленки. В маленькой комнате было душно, едко от испарений химикатов. Но Олег к этому привык. Работы поднабралось. Одну из них - печатание обыкновенных снимков, - он делал с тем равнодушием и спокойствием профессионала, с такой заученной механической последовательностью, когда можно, зная заранее результат, од новременно и разговаривать с кем-нибудь. Другую же работу - проявление и печатание фотокопий текстов, - он не любил. Тут надо все время следить: сперва, чтоб не загубить, проявляя, пленки, затем, печатая, выбрать нужную контрастность. Все это он знал, умел, но всегда почему-то был взвинчен, раздражителен, и в душе поносил тех, кому взбрело в голову сохранять на фотобумаге какие-то допотопные записи, к которым, как он полагал, никто никогда не прикоснется. Но иногда, закончив, разглядывая отпечатанные и высушенные фотокопии, он любовался своим мастерством и, как бы проверяя качество, не щурясь, не напрягая зрения, прочитывал тот или иной документ, с удивлением узнавая из него какую-нибудь забавную подробность.

Сегодня, как и всегда, он закончил сперва печатание фотокопий. Сначала служебных - архивных, а затем - "левых", они давали приработок, хоть и небольшой, но он не отказывался и, приступая, проверял: запер ли дверь на крючок и включил ли наружное табло, освещавшее надпись: "Не входить!.." Нынче эта предосторожность нужна была особенно, тем более, что заметил плохое настроение директрисы. Она могла вломиться, потребовать, чтоб впустил в любую минуту - любила в дурном расположении духа совершать контрольные обходы всех отделов: кто чем занят.

Поэтому все, что не должно попасться ей на глаза, он убрал в ящик стола.

Была последняя неделя июля, пора, когда Олег, как он выражался, "заготавливал корма на зиму" - подоспело много "левых" заказов: памятные альбомы выпускников школ, пусть через двадцать лет полистают, умилятся, какими юными, чистыми, пышноволосыми были и поразмыслят, какими стали. "Десятый "А", средняя школа N_14". Вот девочка с челочкой, милашка, ничего не скажешь, святые глазки, мама будет пускать слезу, созерцать фото, думая о будущем чада, восхищаясь чистотой глаз, не зная, что ее дочку уже тискают в подъезде... Действительно, а какой она станет лет через двадцать? Прядильщица, мать-одиночка или главврач, близорукая толстуха, как та задерганная главврачиха из районной поликлиники?.. У нее вечно перекошены чулки... А этот юнец, нос пуговкой? Кем он будет через двадцать лет?

Тридцать человек, девушки и ребята, надежды, фантазии. Но у всех все хорошо не бывает. Вот в чем дело...

Тут ему позвонили по внутреннему телефону. Он узнал голос Романца:

- Олег, тебя по городскому спрашивает какая-то дама. Выйдешь, или сказать, что тебя нет?

- Пусть подождет, сейчас выйду.

Он внимательно осмотрел рабочий стол, не оставил ли чего ненужного для чужих глаз и вышел, запер деверь на два оборота, ключ сунул в карман.

Его лаборатория и комната Романца находились рядом, вошел Олег без стука. У Романца сидела какая-то девица с блокнотиком на коленях. Тот что-то объяснял ей, она кивала и записывала.

Трубка лежала на столе.

- Слушаю, - сказал Олег.

- Это Маруся, с кладбища, - отозвался издалека голос.

Олег поморщился. Звонившая работала смотрительницей на кладбище, как раз на том участке, где похоронен был отец Олега. Он платил ей пятерку в месяц за то, чтоб приглядывала за могилой. Сейчас он задолжал четвертной.

- Я понял, тетя Маруся. К середине августа рассчитаюсь полностью и наперед дам, - старался он говорить потише и без подробностей, косясь на Романца, беседовавшего с девицей. - Да-да, разбогатею... Я понял... Вы уж извините. До свидания, - заторопился закончить, зная словоохотливость собеседницы. С покойниками на кладбище здорово не разговоришься...

Он пошел к себе. Этот звонок невольно вернул его к не давним мыслям об умершем несколько лет назад отце. И с какой-то злой веселостью Олег мысленно произнес: "Ничего, батя! Все идет путем. Скоро я им всем морды дерьмом намажу!.."

19
{"b":"55630","o":1}