ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Пять четвертинок апельсина
Безбожно счастлив. Почему без религии нам жилось бы лучше
Шпаргалка для некроманта
Последние Девушки
Клыки. Истории о вампирах (сборник)
Как есть руками, не нарушая приличий. Хорошие манеры за столом
Дыхание по методу Бутейко. Уникальная дыхательная гимнастика от 118 болезней!
Кронпринц мятежной галактики 2. СКАЙЛАЙН
Вы ничего не знаете о мужчинах
A
A

Гор Геннадий

Лес на станции Детство

ГЕННАДИЙ ГОР

Лес на станции Детство

1

Когда я перешел реку по старому деревянному мосту и оказался на другом берегу, я понял, что попал в детство. Кому-то удалоcь восстановить давно исчезнувший мир, все, что иногда приносили сны и воспоминания. Я стоял на берегу и смотрел на гору и на лес. Все было точно такое, как в детстве, и вдали был виден дом, тот самый, из которого я ушел много лет тому назад. Он стоял на холме, дом моего детства. Мир возвращался ко мне не спеша, со скоростью пешехода, рядом с которым идет пространство, показывая свои дары, вдруг возвращенные мне далеким прошлым. Кто поставил эту удивительную драму, в которой я должен был изображать блудного сына? Случай? Но случай всегда посланец настоящего, его верный слуга, и до прошлого ему нет никакого дела. Да, детство шло ко мне навстречу. Тропа ласково касалась моих подошв. И деревья, узнавая меня, передавали одно другому радостную весть, что я вернулся в свой край. На поляне заржала лошадь. Та самая, которую мы звали Чалкой. Чалка нисколько не изменилась, словно кто-то остановил все часы и люди забыли, что надо срывать листы на календаре. Затем я увидел ветряную мельницу. Она стояла на том же месте, возле ручья, закрытого густо разросшимися кустами смородины. Как я любил эту старенькую мельницу и особенно ее большие деревянные крылья! И мельница тоже любила нас, ребятишек, приходивших собирать смородину сюда, к прохладному ручью. Я нагнулся над ручьем, зачерпнул ладонью студеную воду и поднес ее к губам. Прошлое коснулось моих губ ласково и осторожно. Ручей звенел, мягко ударяясь о круглые камни, исполняя все ту же монотонную песенку, которая началась задолго до моего рождения и все длилась, длилась, длилась, соединяя вечную бодрость с нескончаемым детским сном. Ручей звенел, и его звон возвращал мне давно утраченные дни и то никуда не спешащее бытие, когда ты чувствуешь, что все только что началось, как утро, заглядывавшее в окно вместе с синим кудрявым облаком, плывущим в просторном деревенском небе. Ручей словно говорил мне: - Не спеши. Задержись здесь, посиди. В мире, куда ты вернулся, никто не спешит. Это же твое возвратившееся детство.

2

Началось это в то утро, когда я пошел на городскую станцию покупать билет. В большом душном зале было много касс. Это были кассы, где продавались билеты на обычные маршруты -Ленинград - Москва, Ленинград - Одесса, Ленинград - Новосибирск... Нет, мне была нужна совсем другая касса, и я долго ее искал, прежде чем увидел окошечко и под ним надпись: "Ленинград - станция Детство". "Проездные билеты, - прочел я, - оплачиваются натуральным временем". - Что значит натуральное время? - спросил я кассиршу. Кассирша не ответила. Она была занята. Какая-то женщина в белом летнем платье возвращала билет и требовала от кассирши вернуть ей время, заплаченное за железнодорожный проезд. - Я раздумала, понимаете? Раздумала, - повторяла она. - Билет до станции Детство слишком дорого стоит. Когда я заплатила за него, я ничего не заметила. Но стоило мне только зайти в туалет и взглянуть в зеркало, чтобы поправить прическу и обновить губы, как я обнаружила на лице несколько морщин. - Ну и что? - усмехнулась кассирша. - А вот что! Этих морщин не было до той минуты, как я получила от вас этот билет. Благодаря вам я постарела на полтора года. - Не преувеличивайте, гражданка. За ваш билет до станции Детство вы заплатили всего одним месяцем без трех дней. Если вам кажется дорого, взяли бы билет до станции Юность. На две недели дешевле. - Я хочу, чтобы мне вернули мой месяц, - настаивала женщина в белом платке. - Билет в полном порядке. - Билет, конечно, я могу взять, - сказала строго кассирша, - но плата обратно не выдается. Да и как я могу возвратить то, что вы вычли сами из себя? Не надо было так волноваться, когда покупали билет. Из-за чрезмерного волнения вы немножко осунулись. - Хорошенькое немножко! На целых три недели. - Зато встретитесь с родными, со своим детством. - Нет, нет. Я раздумала. Верните мне мой месяц. - Не могу, гражданка. Не имею права. - Тогда дайте сейчас же "Жалобную книгу". Я терпеливо ждал, когда кончится этот спор, начавший мне надоедать. Кассирша подала женщине книгу, и та стала писать жалобу. Я стоял и думал: "Ну что эти несколько минут по сравнению с месяцем, которым я должен заплатить за билет. Но я готов отдать даже годы, чтобы встретиться со своим давно утраченным детством, чтобы увидеть край, который уже, наверно, давно забыл меня". Женщина писала свою жалобу в книге не спеша, тщательно обдумывая каждое слово. И это отразилось на настроении кассирши, которая вдруг сердито закрыла свое окошечко и куда-то отлучилась. Я стоял и ждал, пока она вернется, а за мной уже стала расти очередь таких же отпускников, как я, желающих провести свой летний отпуск в районе своего давно минувшего детства. - Куда она ушла? - спросил меня веселого вида человек с черными усиками, как у Чарли Чаплина. Эти усики и придавали ему фатовато-легкомысленный вид, усики да еще спортивная фуражка с длинным козырьком. - Не знаю, - ответил я. - Может быть, для того, чтобы принести сюда месяц и отдать гражданке, пишущей жалобу. Она возвратила билет и требует обратно свое время. - Ну а как кассирша доставит этот месяц? - сказал человек с черными усиками. - Его уже приплюсовали к вечности. А вечность сюда не доставишь. - Как знать, - возразил я. - Да и имеем ли мы представление о вечности? Вечность - это абстракция. - Я с вами решительно не согласен, - сказал человек с усиками. - Вечность - это банк, чисто финансовое учреждение. И не спорьте. Я сам работаю в банке счетоводом. - А что вы подсчитываете, уж не дни ли? - Дни. Недели. Месяцы. Годы. Я знаю, что такое время. - Этого не знал даже знаменитый философ Иммануил Кант. - Кант не знал. А я знаю. И он действительно знал то, чего не знал и о чем не догадывался Кант. В этом я вскоре убедился. И странно, что этот очень довольный собой фатоватый гражданин в спортивной фуражке оказался догадливее Канта. Мы встретились с ним в купе. Впрочем, я зря забегаю вперед, не сказав ничего о поезде, который стоял на запасном пути. Старенький поезд, почти времен гражданской войны. И с кондуктором тоже старым - старым и занятым старомодным делом: он подогревал большой медный самовар. Самовар выглядел, как и полагается выглядеть самовару в вагоне, где неизвестно почему все испытывают жажду. От него пахло сосновыми шишками, уютным дымком и необыкновенным благополучием, как за семейным столом. Только самовар мог превратить незнакомых друг с другом пассажиров в семью. Никакой его электрический соперник не в состоянии был этого сделать. Все уже попивали чаек, помешивая ложечкой кусковой сахар в стакане. Только фатоватый человек с черными усиками, явно заимствованными у знаменитого киноактера, не принимал участия в чаепитии. - Почему вы не пьете? Отличный, доложу вам, чаек, - сказал я фатоватому человеку. - Извините, - ответил он, - ничего не пью и не ем. Соблюдаю диету. - И давно соблюдаете? - Давненько. Должность такая. Не располагает к еде и питью. - А что у вас за должность, если не секрет? - Я контролер. - А что вы контролируете? - Ну, если на то пошло, - махнул он рукой, - скажу. Время я контролирую. - Чье? - Ну хотя бы ваше. Кто как его расходует. С пользой, без пользы. - Социолог вы, что ли? - Как вам сказать? Отчасти да. Отчасти нет. Я бог. - Вы произнесли очень странное слово, - сказал я. - Может, я ослышался? - Нет, вы не ослышались. Я действительно бог. Но не всевышний. А бог районного масштаба. - Концы с концами не сходятся. Вы же мне перед кассой в очереди сказали, что работаете счетоводом в банке. - Банк - это метафорическое выражение. Там не деньги, а время хранится. А бог я скромный, незаметный. Вполне современный. В профсоюз аккуратно членские взносы плачу. И хожу на лекции. Очень люблю, когда меня просвещают. Ни одной лекции не пропускаю. И от общественной работы не уклоняюсь. С утра до вечера занят. - Чем? - Делаю добро людям. Вот и сейчас сел в вагон, чтобы помочь вам добраться до станции Детство. - А разве без вашей помощи не доберемся? Он уклонился от ответа. Из скромности, наверно, уклонился. Да и побоялся задеть наше самолюбие. Кому хочется признаться, что он нуждается в няне. Люди на Луну без всякой няни отправляются. А тут, чтобы добраться до железнодорожной станции Детство, нужна помощь какого-то фатоватого человека с усиками, лежащего на верхней полке и читающего журнал "Наука и религия". Мне очень хотелось задать соседу по полке какой-нибудь хотя бы самый незначительный вопрос, но я долго не решался, изредка бросая взгляды в сторону пассажира с черными усиками, погруженного в глубокое молчание, в неслышный диалог с невидимыми и отсутствующими авторами статей, опубликованных в журнале "Наука и религия". Наконец, я не выдержал и намекнул, чтобы напомнить о себе. - Скажите, - спросил я соседа, - вы наукой интересуетесь или религией? - Наукой. - А к религии как относитесь? - Отрицательно. - Но вы же сами признались... - В чем? - В том, что вы бог. - Ну и что? Это мне не мешает отрицать суеверия и религиозные пережитки. Бог-то ведь я в переносном смысле, а не в прямом. В наследственности нашей семьи, по-видимому, когда-то давно произошла мутация. И в результате от предков к потомкам стало переходить странное психическое свойство, шестое чувство, что ли... Способность возвращать утраченное время. И не только свое время, но и чужое. Наука пока относится к этому явлению скептически, так же как к телепатии. Эксперимент пока ничего не дал. Но дело в том, что экспериментировали на допотопном уровне. Кустарно. И даже заподозрили меня в шарлатанстве. Но министерство путей сообщения тем не менее пошло навстречу будущему и даже открыло кассу пока в одном пункте, где продают билеты на станцию Детство. Ну а мне приходится играть роль проводника... В нашем вагоне два проводника: один самовар греет, а второй... Второй проводник - это я. Без моей помощи туда не попасть. - Куда? - В детство. Ведь нужна соответствующая атмосфера. Атмосфера в нашем деле самое трудное, но давайте немножко помолчим. - Устали, что ли? - Немножко устал. Три раза в неделю вот такую экскурсию возить. И не куда-нибудь, не в Павловск и не в Пушкино, а в Детство. Да и экскурсант попадается разный. Другому и до детства никакого дела нет. Напьется в станционном буфете, набезобразничает и будет требовать, чтобы вернули ему его время, как та женщина, которая потребовала от кассирши жалобную книгу. - И давно вы этим занимаетесь? - Чем? - Добро делать людям? - "Давно", "недавно", для меня это пустой звук. Я ведь время на "давно" и "недавно" не меряю. Я ведь говорил вам о редкой мутации. - Говорили. Я не совсем понял. - Да и никто не понимает. Одарен особой способностью. Это почище, чем если бы я проходил сквозь стены. Я сквозь время прохожу и обладаю уникальным талантом, могу и вас провести без всякого пропуска хоть в верхний палеолит. Но кто туда пожелает, кроме разве археолога? А я археологию терпеть не могу. Найдут какую-нибудь кость или черепок и носятся как с писаной торбой. Пытаются из этой кости или черепка вытянуть на свет божий прошлое. А в результате? Докторская диссертация. Из всех этих докторов я только одного признаю. Доктора Фауста. И не за ученость. А за то, что променял он всю эту схоластику на молодость, на жизнь. Правда, он для себя старался, а я для других. Вот торчу в этом захудалом вагоне времен гражданской войны, чтобы дать вам возможность подышать воздухом вашего детства. - И это что же, - спросил я, - благотворительность, общественная нагрузка или служба? - Служба, - ответил он лениво, - за которую получаю зарплату. Кто нынче даром работает? Все хотят высокого уровня жизни. Из-за этого-то высокого уровня старушке Земле приходится плохо. Некоторые ученые говорят, что через три поколения биосфере амба! От сверхзвуковых самолетов уже пострадал озоновый экран. А этот экран - единственная защита наша от убийственного действия космического излучения. Кто-то торопится, летит со скоростью звука или еще быстрей. А спрашивается, куда? На побережье Черного моря или в какую-нибудь там совсем необязательную командировку. Он, конечно, выиграет несколько дней или часов, а биосфера за такую расточительность должна расплачиваться миллионами лет, отдать все будущее, отобранное у других поколений этому торопящемуся пассажиру сверхзвукового лайнера. Технический прогресс. А сколько он обходится природе? - Так что же вы хотите, вернуть человечество в век дилижансов? - Не я решаю проблемы за человечество. Оно само решает. Но пора бы ему подумать. Вот министерство путей сообщения подумало и открыло кассу, где продаются билеты до станции Детство. - А вы что думаете? Думаете, что это сделано специально, с воспитательной целью? - Думаю, да. С воспитательной целью. Чтобы приучать людей без надобности не спешить. А может, я и ошибаюсь. Просто хотят, чтобы люди отдохнули, подышали воздухом, где нет выхлопных газов и над домами не висит смог. Нет, нет. Не возражайте. Я люблю железную дорогу. Поэты теперь совсем о ней не пишут. Воспевают быстрое движение. А я предпочитаю колеса, катящиеся по рельсам, люблю смотреть в окно вагона на русскую природу, которая не суетится, не торопится, а благосклонно раскрывает свою душу перед пассажиром, как народная песня или сказка. - Да вы же консерватор. Тащите людей и культуру назад, отрицаете технический прогресс. - Я же бог, - усмехнулся он. - А что вы от бога хотите? Хотите, чтобы бог благословлял новейшие технические достижения? - А почему бы нет? Вы же выглядите вполне современно. И брюки у вас по моде сшиты. И сандалеты самоновейшие. И импортный транзистор с собой везете. Японский? По меньшей мере непоследовательно. - Ну и что ж. Это люди последовательны. А я не совсем человек - гибрид человека с богом. Существо уникальное благодаря этой необыкновенной мутации. А бог имеет право быть непоследовательным. Последовательность-то и привела человечество к неразрешимым проблемам. - Вы считаете, что проблема дальнейшего существования биосферы неразрешима? - А как ее разрешить? Отказываться от новейших технических достижений? Остановить жизнь? Запретить детям рождаться, как в свое время советовал реакционер Мальтус? - Неужели уже поздно и процесс необратим? - Думаю, что еще не поздно. Я же оптимист. Состою членом Общества защиты природы. Аккуратно членские взносы плачу. И веду беседы с теми, кто вырубает кусты и жжет костры в неположенном месте. Моя совесть чиста. - Но ведь дело не в кострах. Костры жгли в палеолите. Дело в особенностях современной ультрацивилизации. Руссо, выходит, был прав, когда призывал человека к единству с природой. - Да, у Руссо совесть чиста. - Так что же вы предлагаете? - Предлагаю уснуть. Сейчас уже поздновато. И спать, знаете, хочется. Когда-нибудь еще продолжим начатую беседу. - Когда? - Когда-нибудь, - ответил он неопределенно. - Я ведь гибрид человека с богом. В любом месте могу вас найти, если будет в этом нужда. И он отвернулся, и через несколько минут я услышал храп, Храпел он как люди. Боги, наверное, так не храпят. Я тоже вскоре уснул. Проснулся я от толчка. Кто-то толкал меня в бок. Возле полки стоял проводник. - Гражданин, вставайте. Приехали. Станция Детство. В вагоне, кроме меня, никого не было. - А где тот пассажир, который ехал со мной в одном купе? - спросил я проводника. - А, этот-то? Часовой мастер? Остановился на предыдущей станции. Часы там испортились. Вот он и вылез их починить.

1
{"b":"55658","o":1}