ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— И дочь с матерью ушла? — спросил Оготоев.

— Ушла… Дети, они мать слушаются. Председатель райсовета — такой человек, что без конца мечется по району. Дома бываешь как гость. Где уж тут возиться с детьми! Они всё время были с Дашей… Девочка моя после этого ещё несколько раз ночевала у меня.

Вот так и разошлись…

Даша переехала к своей родственнице, замужней женщине. Семья у неё небольшая, а дом просторный, построили сами.

На следующий день после работы пошёл к ней. Хозяин с женой встретили меня так, будто в семье у нас ничего не произошло. Угостили чаем, но Даша не вышла ко мне.

Накануне всю ночь не спал, думал о ней, перебирал в памяти всё, что было за пятнадцать лет нашей совместной жизни, — и ничего такого, из-за чего можно было бы развестись, так и не нашёл. «Наверно, Даша решила немного попугать меня, — думал я. — Поговорю с ней ласково, сердечно — обязательно помирится. Тогда я тоже переберусь к ним, а нашу квартиру в это время приведём в порядок, и никто о нашей размолвке не узнает — дело-то ведь понятное, скажут: «Перекочевали, чтобы сделать ремонт».

Для приличия посидев с хозяевами, постучал в дверь жениной комнаты. Ответа не последовало. Постоял немного, открыл дверь. Даша за столом проверяла тетради. Услышала, конечно, как я зашёл, но даже не повернулась.

— Здравствуй, — сказал я приветливо.

— Здравствуй…

— Можно присесть?

— Зачем? — и посмотрела на меня холодно.

Всё же не терял надежды, что, услышав мои ласковые, тихие слова, смягчится. За свои сорок лет ни разу никого не умолял, не просил надо мною сжалиться. Но в этот раз решил даже и прощенья просить, и умолять свою жену, если придётся. Положение-то какое: или несколько минут унижения, или вкривь и вкось вся твоя жизнь.

— Поговорить с тобой хочу, — сказал я.

— О чём?

Помедлив, отвечаю:

— Да ты сперва позволь мне присесть.

«Главное — не выглядеть жалким просителем», — думаю про себя и стараюсь держаться так, как подобает мужчине, степенно.

— Садись! — Даша указала на стул, стоящий поодаль от неё, у двери. — Если ты хочешь говорить о разводе…

— Нет, даже слышать об этом не хочу, Даша, — прервал я её.

— Если ты хочешь говорить о разводе, — продолжала Даша, будто не замечая моих слов, — о том, что это большая ошибка с моей стороны, о том, что нет оснований для моего ухода, о том, что ты нас, — тут она горько усмехнулась, а я вздрогнул, — и меня, и детей любишь — то лучше и не начинай.

— Нельзя же так, Даша… Опомнись! У нас и в самом деле нет причины для развода.

И я заговорил о том, что всегда желал ей и детям только добра, только хорошего, что я готов делать для них всё возможное и невозможное. И о том, что они для меня самые дорогие люди на свете.

Но Даша прервала меня:

— Я же сказала тебе, не надо об этом!

Некоторое время сидели молча.

Теперь я решился подступить с другой стороны:

— Про нас уже разные слухи расползаются. Я опасаюсь…

— Что эти слухи испортят твою карьеру? А ты всю вину сваливай на меня. Если спросят, не буду отрицать, — Даша, подперев ладонью голову, смотрела в угол. — Ведь и я виновата в том, что из хорошего, скромного парня ты превратился в зазнавшегося чинушу. На многое глаза закрывала, всегда подчинялась тебе, не сумела сделать так, чтобы ты понял, что хорошо, что плохо.

— Это ты подчинялась мне? Если бы кто слышал, как ты кричала на меня!

— Это было потом… когда дошло до крайностей… А раньше сколько раз я просила, умоляла тебя, помнишь?! Всё это ты слушал, как слушают надоедливое жужжание комара. Тебя-то одного можно было терпеть до поры до времени, но…

Даша взглянула на меня в упор:

— Твои дети подражают тебе, становятся такими же, как ты. Особенно твой сын. Не уважает ни одного учителя. Со сверстниками ведёт себя надменно, обижает младших — ещё бы, он же сын председателя райсовета! У отца его такая власть, что может снять с работы любого учителя, даже директора. Да, да, сама слышала. Однажды ты именно так и брякнул. Сыну такого отца зачем же стараться? В учёбе еле тянется, а считает, что учителя нарочно снижают ему оценки. В школе у него нет ни одного товарища.

— Ах, я и в этом виноват? А ты, учительница, почему не воспитала его хорошим? Где ты была?

— Я же говорю, что и я виновата… Но детей, которые постоянно видят дурные примеры, очень трудно перевоспитать…

— Так кто я, по-твоему, хулиган или вор?

— Если бы ты был дебошир, преступник, мне было бы проще всё им объяснить…

— Что же я, хуже их?

— Хуже.

— Кто же я такой, в конце концов?!

— Ты бездушный, бессердечный чинуша, ведёшь себя словно тойон, стоящий над людьми.

— Даша, — говорю ей, — опомнись! Подумай только, что ты несёшь… Поверь, я не сержусь на тебя… но, может, ты устала, может, больна… Отдохнуть бы тебе… Надо — полечись… Что-то у тебя в голове сдвинулось, неужели сама не слышишь своих слов? Какой же я тойон? Какой же я чинуша? Работаю для людей, стараюсь, чтобы жилось им лучше… Разве такому плохому человеку, каким ты меня считаешь, доверили бы должность председателя райсовета?

— Пока тебя до конца ещё не раскусили. Подожди — снимут.

— Как бы не так, да кто ж у них работать-то будет? Я же на себе всё тащу! Наоборот, повысят меня! Вот посмотришь!

Даша вздохнула:

— Тебя испортила должность. Постой, не прерывай. Если спросил, так уж послушай, потерпи… Теперь я точно знаю: должность твоя высокая испортила тебя, не справился ты с ней по другому — нравственному — счёту. Ты стал глухим и слепым, как камень. Работал ты и вправду много, не щадил ни себя, ни других. Но ведь ты делал всё это лишь для собственного благополучия.

— «Лишь для собственного благополучия» старался выполнить план заготовки сена? — вставил я.

— Конечно.

— Сено я ем, что ли?

— Сено едят коровы, а хорошие работники получают награды. Ты же всегда считал, что на тебе одном весь порядок в районе держался.

— Спасибо…

Ни с одним словом Даши я не согласился. Если бы я работал, как советовала она, наверняка и года бы не продержался председателем райсовета. Я ведь за весь район отвечаю.

Каждый директор совхоза, каждый председатель сельсовета, каждый секретарь парткома, каждый директор школы всякий день требуют то одного, то другого. Там что-то ломается, тут что-то рвётся. То голодает в совхозе скот, то замерзает котельная школы. Надои молока, состояние отела, заготовка мяса, сеноуборка, хлебоуборка, заготовка пушнины… Заботы, заботы, заботы — вот и крутишься среди них. Есть ли время разбираться в личной жизни каждого, вести с каждым в отдельности доверительные, душеспасительные беседы, вникать в мелочные просьбы разных людей? И не вникаешь, отсылаешь в другие инстанции. Если отвлечёшься на мелочи, не сможешь организовать основную работу, и если не будешь командовать, принуждать, то никто и пальцем не пошевельнёт — все теперь сами всё знают, сами себе командиры. А хозяин один нужен! Хозяин! Если будешь держаться скромно, никто тебя и не послушает, даже и не обернётся в твою сторону. Тогда как выполнишь план?! Тогда-то сразу и полетишь со своего места.

12
{"b":"55661","o":1}