ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В передних рядах, как нарочно, стояли самые маленькие дети, пришли даже шести-семилетние девочки, приведенные за руку взрослыми. Они прятались за спинами своих маленьких братьев.

Сеид Азим посмотрел на Моллу Курбангулу. "Эта старая лиса готовится послать на тот свет несчастного, прикрываясь священной книгой... Он смог принять обет покаяния у Алыша - настоящего разбойника? Не побоялся отдать за него свою родную дочь и ввести его в свою семью?.. А этого несчастного..."

Думы поэта прервала дробь барабана. На площадь Весов ввели Джаби оглу Джавада. Он шел меж двух рядов вооруженных ружьями стражников. Толпа расступилась, приговоренного повели к центру площади. Дробь барабана эхом отдавалась на площади. Встревоженно бились сердца присутствующих. Если бы его воля, поэт прекратил бы барабанный бой, он был готов закрыть уши от ужаса, чтобы ничего не видеть и не слышать. Что поделаешь? На земле пока еще нет места, где повелевали бы поэты... Как говорил Ширин Абдулла, если бы правили поэты, на земле не осталось бы голодных, раздетых и разутых...

Вперед вышли офицер и переводчик. Стих шум на площади, умолкли барабаны. Офицер начал чтение смертного приговора. Время от времени его голос сменялся голосом переводчика... "Кто ты такой, парень? Почему убежал в горы? Какими грехами ты "дослужился" до виселицы? За что ты поджег стога Алхаз-бека? Что в твоем сердце? О чем ты думаешь? Что хочешь сказать в эти последние минуты?.." Сеид Азим не спускал взгляда с парня. Джаби оглу был еще молод, ему едва исполнилось двадцать пять - двадцать шесть лет. На нем была поношенная, но совершенно чистая, заштопанная чуха, на ногах домашней вязки шерстяные носки и самодельные кожаные чувяки, на голове лохматая баранья папаха. Его горящие глаза искали кого-то в толпе. Сеид Азим проследил за взглядом и увидел, что парень смотрит на старую женщину с непокрытой головой и стоящую рядом с ней молодую, обе смотрели на осужденного с тоской, обе не ощущали холода. Отсутствие на обеих чадры говорило о том, что к ним траур уже пришел...

Поэт перевел взор на парня, присмотрелся внимательней. Открытый лоб над черными бровями был пересечен, морщинами горя, тонкий рот слегка улыбался. По знаку есаула парню разрешили попрощаться с близкими. Старая женщина опустилась на колени и поползла к сыну... Она не спускала с него глаз. Джаби оглу гневно посмотрел на есаула Ага Башира. Есаул тут же наклонился, поднял женщину и под руку подвел к сыну. Старуха припала к нему. Многие женщины на площади зарыдали. До слуха Сеида Азима донеслись слова осужденного:

- Не плачь, мама, не плачь! Если ты хочешь, чтобы я спокойно покинул мир, ты не должна плакать... Чтобы враг не видел твоих слез, мама... Спасибо тебе за жизнь, которую ты дала мне, спасибо за молоко, которым меня вскормила...

Он наклонился и поцеловал у матери руку, потом грудь и глаза:

- Не плачь, родная, чтобы враг не видел твоих слез! Я не был бесчестным человеком, пусть плачет мать бесчестного. Держи голову высоко, твой сын не преступник!

- Не-е-е плачу-у...

Из глаз несчастной женщины непрерывным потоком лились слезы. Она целовала сына, прижимала его к груди и никак не могла оторваться. По знаку офицера есаул Ага Башир с силой взял ее под локоть и увел. Взгляд уводимой силком женщины не отрывался от сына. Ага Башир подвел ее к молодой, стоявшей в первом ряду, она поддержала ее: старуха словно осела на землю, глаза ее заволокла дымка, она потеряла сознание.

Откуда-то появился квадратный грубо сколоченный табурет, который установили под виселицей. По знаку офицера Джаби оглу поднялся на табурет. Петля веревки раскачивалась на уровне его головы, но он будто не видел ее. Тоскующим взглядом он прощался с родными местами: горой Пирдиреки, хорошо видной с этого места, с Пиркули, с лесами и холмами по берегам рек Русдарчай и Зогалавай, с родниками Нанели и Минахором. Он смотрел поверх голов стоявших внизу людей. Внезапно быстрым движением он поймал веревочную петлю, которая раскачивалась под осенним ветром, продел сквозь нее голову и сильным резким ударом правой ноги оттолкнул табурет...

Над площадью раздался нечеловеческий вопль: "И-ииии-и!"

Страшные рыдания сотрясли тело Сеида Азима... Когда тот открыл глаза, он увидел рядом с собой Джинна Джавада и Сироту Гусейна. Из-за их спин выглядывало скорбное лицо Ширина Абдуллы.

Толпа давно разбрелась. Детей Ширин Абдулла отправил домой. У виселицы, кроме вооруженных стражников, никого не осталось. Все вернулись к своим делам, прерванным казнью... Как будто ничего не произошло... А поэт до самого последнего мгновения ожидал помилования. Он так надеялся на это... "Стоило ли надеяться? - думал он. - Разве позволили бы беки, ханы и моллы помиловать человека, поднявшего руку на их достояния, на их богатства? Никогда! Что для них жизнь человека? Молодого, полного сил, у которого могли быть дети, семья?" Помилование не пришло... "И не могло прийти! Наивно было надеяться", - укорял себя Сеид Азим.

Окруженный друзьями, он подошел к постоянному месту встречи на Базаре к огромной шелковице, где всегда можно найти Джинна Джавада.

Джинн Джавад, Сирота Гусейн, Ширин Абдулла и поэт расположились на камнях.

- Так в мир иной отправился Джаби оглу Джавад. Посмотрим, как с миром распростится Джинн Джавад. - Горечь звучала в шутке городского остряка и балагура.

Сеид Азим остановил его взмахом руки:

- С этим не шутят, Джавад! Клянусь нашей дружбой, я обижусь на тебя.

Лотошник Сирота Гусейн предложил поэту освежиться шербетом, поэт сделал несколько глотков и обратился к Абдулле:

- Пора нам отправляться домой, Ширин. Без твоей помощи мне сегодня не обойтись: после всего пережитого ноги что-то не идут.

Сирота Гусейн тоже присоединился к уходящим:

- Мне тоже в твою сторону, Ага, если позволишь, я пойду с вами. Я думаю, ты напрасно пришел сюда, Ага, такие зрелища не для тебя!

- Не мог не прийти, Гусейн... Пристав специально прислал глашатая Махмуда за мной в школу... - Поэта потрясло увиденное: прощание с матерью, петля, раскачивающаяся над головой, петля в руках Джаби...

Помолчали, думая каждый о своем...

Джинн Джавад тоже решил проводить поэта. Всю дорогу он думал о Джаби оглу... Думал о том, что повешенного нельзя считать преступником, скорее он жертва преступления... Он герой... Герой-одиночка... К сожалению, из борьбы в одиночку ничего не выйдет, каждого, кто будет выходить на борьбу в единственном числе, ждет такая же участь. Чтобы уничтожить гнет богачей и властей, необходимо собраться вместе. Как Бабек, который в девятом веке объединил вокруг себя народ и тридцать лет боролся с арабскими завоевателями. Как Кероглу, объединивший народ для борьбы с турецкими поработителями... Джинн Джавад искал причину того, почему в наши дни перевелись герои, достойные Бабека и Кероглу. Ему казалось, что ответ прост. Надо с детства воспитывать в детях храбрость и мужество. Когда в груди матери бьется сердце львицы, когда она говорит сыну: "Иди, мой сын, и если в битве с врагом, в столкновении со злодеем тебя ранят в спину, пусть накажет тебя мое молоко!" - тогда мать непременно воспитает героя. А когда героев много, то свобода - дело времени. Свобода... Свобода - не подарок, ее не дают, ее отнимают, ее завоевывают в борьбе... "Брат мой, Джаби оглу Джавад! Ты - одна из жертв борьбы за свободу, жаль, что кровь твоя пролилась напрасно".

Как будто продолжением мыслей Джинн Джавада прозвучала песня Сироты Гусейна, которую он потихоньку начал напевать:

На коня Джавад вскочил,
Но не враг его убил,
А предатель погубил.
Ай, Джаби оглу Джавад,
Твой калам в руках солдат,
А палач стараться рад.
Свист, как ветер, с гор летит,
Мой Джавад убит, но мстит:
Алхаз-бек в крови лежит.
Ай, Джаби оглу Джавад,
Твой калам в руках солдат,
А палач стараться рад.
82
{"b":"55681","o":1}