ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Два года? Без тебя? Я не соглашусь.

- Дурачок. Я буду висеть в музее только днем. А по ночам я буду сходить с холста и приходить к тебе. Не волнуйся! Я тебя прошу. И пожалуйста, не мешай. Без моей помощи этому художнику не стать гением. Нет, я должна ему помочь, должна. Он не может больше оставаться посредственностью. Не спорь!

Но это продолжалось недолго. Она опять расставила явления и вещи по своим местам и, незаметно сойдя с холста, снова оказалась в кресле.

Это было шуткой, игрой. А может, она хотела показать мне, а заодно и Коле, свое магическое искусство, свою волю, свое умение художественно распоряжаться не только отображениями предметов, а их сутью?

После того, что она проделала, каким унылым и беспомощным казался мне мой эскиз. Я еле сдержал себя, чтобы не порвать холст.

36

Теперь мы встречались часто и перебрасывались фразами. Но большей частью это были обычные фразы. Ленивые фразы. Фразочки. Словечки, сказанные как бы невзначай. Они не задевали сути того загадочного, что так безуспешно пыталась передать моя тяжелая и бескрылая кисть.

Офелия сидела в кресле положив ногу на ногу. Курила сигарету за сигаретой, бросая окурки в блюдце, заменявшее пепельницу. Иногда она читала по памяти стихи Блока:

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

- Обожди, - сказал я, - откуда тебя мог знать Александр Блок?

- Да, действительно, - согласилась она, - откуда?

Стало тихо. И она длилась долго-долго, эта пауза, эта лирическая тишина, словно невидимый Блок спрятал этот миг в свою строфу и поставил точку.

Я смотрел на свой холст и скова на ее лицо, лицо незнакомки. И снова на холст, где линии и краски сговорились не подчиняться моему диктату.

- Что хотел сказать Блок, - вдруг спросила Офелия, - когда писал "Незнакомку"? Уж не хотел ли он сказать, что каждая молодая женщина, в сущности, незнакомка?

- Боюсь, что не каждая, - ответил я. - Но ты действительно незнакомка. Я не знаю тебя.

- Ты не знаешь?

- Не знаю, но хочу знать. Без этого я не смогу написать твои портрет.

- Но Блок разве знал? Он писал о чем-то прекрасном И СМУТНОМ.

- Я не Блок. Мне нужно знать. Я пишу не образ лирического существа, а портрет женщины, у которой есть паспорт, есть муж, есть комната и прописка. Блоковская незнакомка не нуждалась в прописке, в комнате, в муже и даже в паспорте. Она романтический образ. Мечта. Миф.

- А я разве не образ, не миф?

- Ты домашняя хозяйка. В сознании твоей соседки по квартире ты отнюдь не идеальное существо. Для нее ты реальность. Такая же реальность, как кассирша в соседнем гастрономе, которая вчера обсчитала ее ровно на тридцать пять копеек.

- Может, блоковская незнакомка тоже была кассиршей?

- Нам не у кого об этом спросить. Блок давно умер. А литературоведы относятся к "Незнакомке" с подозрением. Она откуда-то приходит и куда-то уходит. Куда? А у кассирши есть адрес. У тебя тоже есть адрес. И поэтому не советую тебе прятаться в тумане. Туман - ведь это ненадолго. А реальность навсегда.

- Ты прав. Спрашивай. Я отвечу на все твои вопросы.

Я рассмеялся.

- Ты совсем как докладчик. В письменном виде тебе присылать вопросы или задавать устно?

Снова наступила пауза. Я выжал из тюбика краску и положил несколько пятен на холст, чтобы сделать более теплым фон окно с куском неба.

- Что же ты не задаешь свой вопрос?

- Боюсь, что ты на него не ответишь.

- Я ж тебя предупредила. Отвечу.

- Хорошо. Я задам тебе вопрос. Когда мы вернемся с тобой в свой век?

- Тебе разве тут надоело?

Я не ответил.

- Я сделаю из тебя гения. Знаменитого художника. Я перейду на твое полотно. А твой эскиз оставлю вместо себя Коле.

- И он согласится?

- Потерпит год или два. А потом я вернусь к нему.

- А что станет с портретом?

- Он исчезнет. И в газетах появится заметка о том, что его похитили и продали за границу какому-то частному коллекционеру. Устраивает ли это тебя?

- Боюсь, что это не устроит директора музея и хранителей. Их могут отдать под суд.

- Ну тогда оставайся безвестным посредственным художником. Это тебя устраивает?

- Вполне.

- Но меня это не устраивает. Мне хочется сделать из тебя гениального художника.

- Не то столетие, - возразил я, - гении в живописи перевелись. Леонардо сейчас невозможен. А если и возможен, то не нужен.

- Тебе не нужен. А мне нужен.

- Для чего? - спросил я.

Она не ответила.

- Ну для чего? Объясни. И объясни заодно - кто ты? Что ты знаешь о себе?

- Я ничего не знаю о себе. Я знаю о других.

- Но почему ты так много знаешь о других и ничего о себе?

Она оставила мой вопрос без ответа. Может быть, она сочла мой вопрос риторическим? Книга - это поток информации. Книга всегда рассказывает в,ам о других, но что она может сказать о себе? Когда-то Офелия называла себя книгой. Но это название растаяло, как звук, как эхо, как воспоминание о том, чего не было и не могло быть.

Я встал и подошел к ней. Ее рука протянулась. Я взял ее руку. Это была теплая, круглая, сильная женская рука. Я забыл, что для этой руки нет ни расстояния, ни срока, что эта рука может протянуться в палеолит и принести оттуда дымящую головешку из разведенного первобытными людьми костра. Я забыл, что для этой руки нет стен и нет преград. Я держал в своей руке эту теплую нервную руку. А потом случилось то, чего я втайне ждал и во что не верил. Эта рука вырвалась и обняла меня.

Лицо Офелии было близко-близко и одновременно далеко-далеко.

И вдруг я испытал снова то давно забытое чувство, которое испытывал, когда летел в вакуумах Вселенной. Колина комната превратилась в отсек космического корабля.

Это длилось минуту или две. Потом я услышал женский смех. И пол космического корабля, собранный из гравитационных плит (гордость технической мысли будущих столетий), снова стал деревянным полом давно не ремонтированной комнаты в коммунальной квартире.

- Теперь ты знаешь, кто я? - сказала Офелия.

- Но разве не все люди окружены бездонностью Вселенной? спросил я.

- Люди не чувствуют этого. Пока им это не дано.

- Но ты? Ты? Тебе это дано?

- Мне дано не только это. Мне многое дано. И мне ничего не стоит из тебя, посредственности, сделать гения.

Я обиделся на эти слова, забрал холст и ушел.

37

Чудо поторопилось. Чудо боялось опоздать. Это было нетерпеливое чудо. И как всякое слишком нетерпеливое чудо, оно едва ли имело отношение к науке, к технике.

Не прошло и двое суток, как мой бездарный эскиз превратился в гениальную картину.

Этот подарок Офелия сделала мне ночью, когда я крепко спал.

Утром я увидел ее. Она была на холсте. Не изображение. Нет! Живое прекрасное существо на фоне, который был отрезком холодного космического вакуума, куском вечной и бездонной бесконечности.

Я встал и, не веря себе, подошел к холсту.

- Офелия! - окликнул я ее.

Но она не ответила. Она была только частью себя. Полуизображение. Полужизнь. Подобие, не пожелавшее остаться только подобием, но уже шагнувшее за черту, которая всегда отделяла искусство от жизни. Шагнувшее и остановившееся в ожидании. В ожидании чего? Разве может это случиться? Бальзак уже дал ответ на этот вопрос, показав изнанку неосуществимого в своем "Неведомом шедевре".

Это тоже был шедевр. Пока неведомый. Неведомый никому, кроме меня и ее.

Я стоял перед портретом. Я ждал. Чего я ждал? Может, я ждал, что она исчезнет и холст снова станет невнятным эскизом? Она должна была исчезнуть, поиграв с моим воображением и оставив меня в дураках.

Но игра слишком затянулась. Я вскипятил чай на электрической плитке. Я разрезал огромный мясистый украинский помидор. Потом я оглянулся. Чудо еще продолжалось. Она смотрела на меня с холста, чуточку прищурив левый глаз и широко раскрыв правый. Мне показалось, что она сказала:

44
{"b":"55686","o":1}