ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Иногда она обрывала свою Эдду, свой рассказ, чтобы поболтать и покурить. И мы начинали с ней разговор о том, что такое поэзия.

Да, что же это такое?

Сотни, тысячи людей, начиная с Аристотеля, пытались ответить на этот вопрос, но поэзия ускользала из силка логики. Тогда историки и исследователи погружали свою мысль в бездонное море истории, в те тысячелетия, когда рука краманьонца писала на стене охрой оленя или бизона. Жизнь сливала себя с линией и цветом, чтобы соединить тебя и меня и этот миг на стене пещеры. И все же это было так же необъяснимо, как необъяснима была Офелия - слово, картина, образ и Колина жена, сидевшая вот тут, напротив меня.

Она сидела, и синяя струйка папиросного дыма вилась возле ее прекрасного и усталого лица. А рядом на столе стояла пепельница с окурками, стакан с чаем и французская булка.

- А не случится ли, - спросил я ее, - с моим романом то же самое, что случилось с твоим портретом?

- А что с ним случилось?

- Интересно! Как будто ты не знаешь?

- Знаю, - сказала она с досадой. - Но я же не могла сидеть на холсте. Меня ждал муж, Коля. И мне надо было постирать. Погладить. Купить морковь. Смолоть ее на мясорубке. Коля любит морковные котлеты.

- Твой Коля вегетарианец?

- Наоборот. Но у нас нет денег, чтобы жарить кровавые бифштексы. Мой муж не нэпман, а аспирант.

- Твой муж цитолог. А цитологи доведут человечество до беды. Они откроют филогенетическую память в хромосомах соматической клетки и преподнесут человечеству подарок - бессмертие, вечность.

- Но я же бессмертна, - сказала Офелия, - и это мне не мешает любить Колю и помогать тебе писать твой фантастический роман.

- Не слишком он фантастичен, - сказал я.

- Что ты имеешь в виду?

- Много немотивированных страниц, поступков, событий, лиц.

- Например?

- Далеко за примером ходить не надо. Например, ты. Как же объяснить тебя? Ты же необъяснима.

Лицо Офелии стало удивленно-обиженным.

- То есть как необъяснима? Я необъяснима! У тебя хватает неделикатности мне это говорить!

- Ну, хорошо! Я тебя объясню. Переведу тебя с языка мифологии и поэзии на обычный язык. Если говорить высоким стилем, ты волшебница.

- А если не высоким?

- Колдунья.

- Это я колдунья?

- Ну, хорошо хорошо. Ты - знак. Это слово тоже переводимо.

- Переведи.

- Ты идея, воплощенная в материальную оболочку, мысль, ставшая плотью.

- А еще я кто?

- Ведьма.

- Кто?

- Ведьма.

- Ах, так! Я тебе покажу. Смотри!

Я посмотрел и схватился рукой за подоконник. Передо мной была бездна. Вакуум. Пустота. Бездна и Офелия на стуле.

Это продолжалось минут пять, не больше. А потом к развеществленяым вещам снова вернулась их обыденная форма. Снова появился письменный стол. Шкаф. Стена с окном. Пол. А на полу мои заношенные носки, которые я забыл убрать.

- Так кто я? - спросила Офелия и рассмеялась.

- Ты жена младшего научного сотрудника. Но смотри! Я подам на тебя заявление. Перечислю все, что ты умеешь и знаешь. Жене младшего научного сотрудника не пристало заниматься такими делами.

- Заодно, - перебила меня она, - ты скажи, что я помогала тебе писать роман.

- Нет, пусть уж это лучше останется в тайне.

Офелия взглянула на часы.

- Ну, ладно. Мне пора. До завтра.

На другой день Офелия запоздала. И мне пришлось долго ждать, глядя на пустую белую незаконченную страницу.

Наконец она явилась.

- Где ты была? - спросил я.

- Ходила с Колей в кино. Смотрела волшебную картину. Про птиц. И про то, как они вьют свои гнезда.

- Ты тоже свила гнездо. Ушла по уши в быт. Тебе ли это пристало.

- Хватит ныть. На чем мы с тобой остановились, нытик? Ах, да! Слушай!

И она начала создавать из слов облака, реки, людей, животных, страсти.

И когда я оглянулся, я увидел гору. В моей комнате появилась гора. Откуда? Думаю, откуда-нибудь с Байкала. Только за Байкалом можно увидеть такую гору, живую, как бык, огромный бык, по спине которого карабкаются вверх деревья.

Крутая гора, ничего не скажешь. И портативная. Она стояла на полу возле письменного стола. Сердце мое сжал ужас - а что, если не выдержит пол? Но пол выдержал, потому что гора вышла из подчинения известного всем закона Ньютона. Гора не хотела признавать ни Ньютона, ни Эйнштейна. Из всех ученых она признавала только Лобачевского.

Гора была передо мной. Часть географического ландшафта. А затем появилось и озеро. Портативное озеро. Одновременно большое и маленькое, как на картине, где мастерство художника и перспектива обманывают глаз.

Офелия сидела на стуле положив ногу на ногу и курила. Она делала вид, что принесла мне картину, намалеванный кем-то пейзаж, а не кусок живой природы, изменившей законам пространства.

- Опиши эту гору, - сказала Офелия.

- А стоит ли ее описывать? - возразил я. - Она и без того гора. Она вряд ли нуждается в описании.

Потом Офелия ушла.

Офелия ушла, а гора осталась.

Гора осталась, и я к ней привык. Поставил ее в сторонке в углу, чтобы не мешала. А когда кого-нибудь ждал, закрывал ее простыней.

Художники думали, что это кусок непросохшей глины или незаконченный торс. Но они не догадывались, что скульптором был не я, а господь бог или горообразовательные процессы.

Иногда я убирал простыню, чтобы посмотреть, что творится с горой. Ничего с ней не творилось. Стояла себе в углу вместе с озером, живая, настоящая гора с карабкающимися деревьями. От горы пахло маральником, весной, пихтовыми ветвями.

Как-то, позвонив от приятеля Офелии, я забылся и спросил ее:

- Когда ты заберешь свое озеро и гору?

- Озеро? - спросил приятель, когда я кончил разговор. Какое озеро?

- Самое обыкновенное, - сказал я. - Оно мне мешает.

Работа над романом двигалась медленно: то Коля болел и Офелия не могла отлучиться, то прихварывала Офелия или жаловалась на плохое настроение.

Пробовал я писать без нее. Ничего не получалось. Союз "и", самый любимый мой союз, соединял вместе невыразительные слова, а не живые явления и вещи.

47

Офелия пела, и озера превращались в слова, а слова в деревья только что возникшего леса. Союз "и", как голос горной речки из леса, окликал меня, и сразу же небо моего детства опрокидывалось надо мной и меня начинали называть по имени события и вещи, которые время давно унесло вспять.

Она говорила, и мир говорил вместе с ней, и в живую ткань романа, который она нашептывала мне то как стихи, то как любовный вздор, уже начала вплетаться улица с трамваем, булочная с деревянным кренделем, мальчишка-газетчик, самозабвенно кричавший "Вичир-ня-я Красная газета", кавказская тропа с Лермонтовым, скачущим на коне, Ниагарский водопад, ангел, медленно летящий вместе с облаком, стая белок, переплывающая реку, где отразилось облако и плывущий в синеве лермонтовский ангел.

Она останавливалась, и наступала пауза, словно утро в монастырском саду после удара колокола, и вместе с паузой останавливался мир, как на перекрестке Невского и Садовой, где ловкий молодцеватый милиционер со скуластым киргизским лицом движением своей дирижерской палочки останавливал транспорт, чтобы пропустить толпу дошколят и величественную эрмитажную старуху, похожую на Рембрандта, надевшего женское платье.

А пауза длилась, и мир стоял на перекрестке, ожидая еще не начатой фразы, которая должна начаться вдруг, как радуга после грозы, составленная из чистых детских красок, омытых каплями июльского дождя.

Она произносила эту фразу тихо-тихо, будто доверяя мне тайну, нашептывая живые имена, которыми были названы деревья и звери вдруг заговорившим неандертальцем, впервые научившимся собирать из звуков слова.

Слово превращалось в горностая, в форель, в носорога, в скалу, в глаза Сикстинской мадонны, в смеющийся рот Диккенса, в камни каземата, где в предсмертный свой час народоволец Кибальчич чертил аппарат, готовый оторвать людей от Земли.

52
{"b":"55686","o":1}